Читать книгу Слон, который украл Аллу. Моя жизнь – приключение с рассеянным склерозом - - Страница 6

Ну что, потянулись длинные больничные дни.

С бабушками мы отлично уживались. Некоторые из них даже уже успели дембельнуться. Мы провожали каждую и обмывали это вечерним чаем с баранками. На их места положили новых женщин средних лет.

Утром пришла медсестра и сообщила:

– Переезжаем в другую палату, улучшенной приживаемости.

Это означало палату на двух человек. Меня привели в самую дальнюю келью, где я познакомилась с новой соседкой – конечно же, Леной, довольно молодой и красивой дамочкой из Новомосковска. Мне очень нравилось её тульское мягкое «г»… Да и вообще она была клёвая.

Я, конечно же, уже так не рыдала днями. Во-первых, не было времени, а во-вторых, при очередном проговаривании моего дурацкого тренажёра «аминами называются производные аммиака…» где-нибудь в ду́ше или туалете я поймала себя на том, что слова уже как-то становятся узнаваемы и понятны. Ну, только если говорить медленно и выделять каждую букву. Стоило убыстрить темп – изо рта лезла каша.

Я научилась заправлять кровать одной рукой, завязывать хоть и уродский, но хвост на голове, и обеденный суп уже не подтекал с правой стороны рта… Короче, стали проскакивать какие-то радости, вроде можно и так справляться… Правда, только в условиях госпиталя.

«Хорошо, что я левша, а повисла у меня правая», – думала я. Вообще, я переученная левша. В моём детстве считалось, что леворукость – это как бы не то чтобы болезнь, но неприлично, чтобы ваш ребёнок рисовал или, не дай бог, писал левой. Бабуля, помню, мне даже крестик рисовала на руке, чтобы я не забывала, в какую руку брать карандаш. В школе не было особых репрессий, но я и не особо-то расстраивалась: сказали писать правой – я и писала правой. Коряво, но писала… Отвернутся – пишу левой… Самый смех был, когда на геометрии или физике меня вызывали к доске. Я просила два мелка. Когда учитель спрашивал зачем, я отвечала, что одной рукой буду записывать «дано», а другой – чертить рисунок.

Я уже познакомилась с отделением до мелочей, знала, где, что и как. Естественно, мои хромые выходы не оставались незамеченными молодыми бойцами из отделения: все при встрече улыбались и здоровались. Я же в ответ особо не лыбилась, так как улыбка ещё была кривая… Просто кивала и чесала себе дальше…

В девяностые в больницах, а уж тем более в госпиталях, не было изобилия фруктов и вкусностей. Давали одно зелёное яблоко. А что мог подарить понравившейся девушке курсант или боец в армии в девяностые? Правильно – ничего. Поэтому все яблоки из столовой приносились ко мне в палату со словами примерно такими: «Я там узнал на посту, что тебя вроде Алла зовут, тебе сейчас нелегко… Сёстры просили, чтобы я не приставал. Короче, будет нужна помощь – зови…» И протягивал яблоко. Я, конечно, благодарила, но пока получалось только «угу» или «ага». И, закрыв здоровой рукой кривые губы, пыталась улыбнуться… И по такому сценарию приходила бо́льшая часть пацанов. Некоторые караулили меня у палаты или прямо на выходе из столовой. Молча угощали яблоками, я принимала угощение и складывала их на подоконнике. Видя всё это, Лена как-то сказала:

– Алл, может, продавать начнём? Уже до половины окно заложили. Завязывай парней обжирать, им самим витамины нужны.

– Угу… Агэ-э-э…

С мамой мы ещё с первых дней договорились сказать всем моим друзьям, что ко мне пока не пускают, ко мне нельзя. Этими словами мама и отбивалась и дома, и в школе. Тогда мои девчонки решили мне писать письма и всякую ерунду и с мамой передавать в больницу. Каждый день начинался со стопки писем от Жанки, Ольги, Галюни… Это было так приятно… Это теперь телефоны и интернет, а тогда – тупо написанное на тетрадном листе письмо. А ещё девчонки на уроках передавали по рядам листочек и всё что хотели там писали и рисовали (теперь это назвали бы чатом или стеной).

Раз мама приехала и сообщила, что сегодня мои девчонки какую-то посылку принесли, типа пакет. Передача была заклеена канцелярским клеем, внутри что-то каталось. Я разорвала пакет. Выпала конфетка «Барбарис», на которой было ручкой написано: «Болеющему Алику от Руси, ешь и поправляйся». Ещё в пакете лежал выдранный из учебника портрет Марии Склодовской-Кюри – изо рта у неё выплывало нарисованное облачко, внутри которого были три фундучка и надпись: «Три орешка для Алика». И ещё ниже: «На алгебре жрали орехи, решили поделиться с тобой, ждём. Олька и Галка». Тут я плакала уже от умиления…

Как-то, идя по первому этажу, я наблюдала такую картину: двое молодых людей, от силы лет по двадцать, оба на костылях, дико смеются, обгоняя друг друга, бегом несутся к лифту, и тут один поднимается на костылях и ногой вызывает лифт. Всё бы ничего, ну понятно – молодые, ну поспорили… Но… На двоих у ребят было две ноги. И тут меня как перемкнуло: «Господи, а что же я плачу?! Да у меня всё хорошо же, ну хорошо! Я-то выздоровею, и всё! А тут…»

Тогда как раз шёл конфликт в Таджикистане, госпиталь пограничный – ну дальше всё понятно. Раненые бойцы везде. Сколько горя вокруг…

«Ну-ка, заткнулась и марш в отделение!» – шептала я себе.

Когда я пришла в палату, Лена была на процедурах. Я подошла к зеркалу и, наверное, в первый раз увидела себя с близкого расстояния. Из зеркала на меня смотрело страшное. Очень страшное. Морда, опухшая от слёз, чуть перекошенная, башка грязная, собранные в адский хвост волосы… «Какой страх, я что, такая хожу на людях?! Страшно-то как…» – думала я.

Короче, умылась, расчесалась как следует, повторяя: «Аминами называются производные аммиака!..» – громко, на всю палату, чётко проговаривая буквы… Достала из сумки карандаш для глаз и решила подвести глаза. Сейчас эта мысль даже не пришла бы в голову, а в шестнадцать – надо. Я подошла к зеркалу, облокотилась, чтобы не качало, на раковину, упёрлась в неё, здоровой рукой поставила висящую подругу-руку к глазу – ну, чтобы натянуть и провести стрелку. Идея провалилась тут же: больная рука предательски съехала вниз и ударилась о раковину, стрелка размазалась…

– Да блин!!! – крикнула я. И крикнула, надо сказать, очень чётко…

Попытка номер два повторилась с той же точностью. Третья – тоже, я уже даже ногой притопнула. Опять и опять. Рука падала, и всё тут. Я от волнения даже испариной покрылась… И смотрю: в зеркале отражается довольно лицо моего врача, который стоит сзади, ржёт и наблюдает за процессом! Улыбаясь, говорит:

– А дело-то идёт на поправку, Аллочка! Что и требовалось доказать! Ура! Продолжай! Молодец! Порадовала! Ай молодец!

Я от неожиданности даже карандаш за спину спрятала, как нашкодивший ребёнок.

– Если уж за косметику взялась – значит, мы всё правильно делаем. Аллочка, продолжай!.. – И вышел из палаты, насвистывая что-то под нос.

«Господи, дурдом какой-то…» – подумала я. И продолжила рисовать глаза…