Читать книгу Всадник на слепом коне. Буддийская психология в форме истории: путь из внутреннего ада к тихому, настоящему счастью - - Страница 13

Тибетский буддийский монастырь стоял на склоне, как корабль, вмерзший в каменное море. Город остался далеко внизу, где-то в дымке, а здесь воздух был другим – сухим, прозрачным, будто отфильтрованным сквозь снега и ветра. Утро начиналось не с будильников, а с глухих ударов в барабан и протяжного звука раковины, от которого ледяной воздух дрожал, как натянутая струна.

Флажки с молитвами – синие, белые, красные, зелёные, жёлтые – висели вдоль стен и крыш, трепетали на ветру, и казалось, что сами слоги мантр улетают в небо, перемешиваясь с облаками. Крошечный двор был вымощен грубыми камнями, между плитами пробивались стебли жёсткой травы. По углам – старые ступы с выщербленными краями, на которых сидели вороньё и иногда – сонные монахи, задумчиво грея ладони о чашки с чаем.

Уклад

День в монастыре был нарисован чёткой линией, без размытых переходов.

До рассвета – первый подъём. В темноте кельи слышалось, как кто-то во дворе ударяет деревянной палочкой по подвешенному бруску: глухой ритм, медленный и настойчивый, который будит не только тело, но и совесть.

Потом – общий зал для практики. Огромное пространство, заполненное низкими сиденьями, рядами, уходящими в глубину. На возвышении – большой образ Будды, вокруг – другие фигуры, позолота на статуях, потемневшая от времени и дыма лампад. Перед каждым монахом – книга с текстом сутры, длинная, узкая, на тонкой бумаге.

Монахи приходили, закутанные в бордовые и охристые ткани. Кто-то – совсем юный, с ещё не до конца привыкшей к бритой голове кожей, кто-то – старики, сухие и лёгкие, как высушенные корни лекарственных растений. Они садились на свои места с удивительной тишиной, и только шуршание ткани напоминало, что здесь сотни живых людей.

Чтение мантр начиналось на низкой ноте, как гул далёкого моря. Голоса переплетались, создавая один общий звук, в котором исчезали отдельные интонации. Время от времени раздавался резкий звук колокольчика или удар в маленький барабан, возвращая внимание в настоящий момент.

После службы – чай с маслом и цампа. Масляный чай, густой, солёный, с характерным запахом, от которого поначалу морщилось всё европейское нутро. Цампа – обжаренная ячменная мука, которой монахи, смешивая её с чаем, лепили плотные шарики. Простой, грубый завтрак, но в этом холоде и высоте он казался тем единственным, что держит тело на земле, не давая ему рассыпаться.

Днём – учёба, работа, обязанности. Молодые монахи сидели в классах, слушали учителей, записывали, засыпали и снова просыпались. Старшие отвечали за хозяйство, за сад, за кухню, за лампады в храме, за библиотеку, где хранились книги с тяжёлым запахом бумаги и времени.

Вечером – опять практика. Чтение, медитация, тихая работа у себя в келье. Никаких телевизоров, телефонов, музыки. Только ветер снаружи, дыхание внутри и редкий лай собак на нижних уровнях монастыря.

Правила были простыми и жесткими: не шуметь, не мусорить, не пить, не убивать, не врать, не брать чужого. Подъём во время, службы вовремя, работа вовремя. Внешне – строгая дисциплина. Внутри – пространство, которое постепенно начинало освобождаться от привычного городского шума.

Келья

Келья, в которой меня поселили Александра, была маленькой, как коробка, но в ней был свой законченный мир. Беленые стены, немного шероховатые, с трещинками, в которых застряла пыль прошлых лет. Низкое окно, выходящее на склон: если встать на цыпочки, можно было увидеть кусок неба и вершину соседней горы, в которой рассвет сначала зажигал тонкую полоску света, а потом разливался вниз.

У стены – узкая кровать с жёстким матрасом и толстым одеялом, набитым чем-то похожим на слежавшуюся вату. Рядом – небольшой деревянный стол, на котором стояла глиняная лампа для масла, чашка, термос и несколько книг: тонкая брошюра о распорядке монастыря, тибетская грамматика и сборник кратких буддийских текстов.

На полу – подушка для медитации, круглая, с немного продавленным центром. Сначала Александр воспринимал её просто как часть интерьера, потом – как место, где каждый день будет встречаться с собой таким, каким он является на самом деле.

Одежда его изменилась почти сразу. Городская куртка и джинсы, побывавшие в десятках подъездов и машин скорой, были аккуратно сложены в угол. На смену им выдали простую тёплую рубаху, свободные штаны и грубую, почти монашескую накидку, защищающую от холодного ветра. Цвет её не был таким же, как у монахов, – не бордовый, но тёмно-коричневый, словно подчёркивая: он не монах, а гость, ученик, человек «между».

Келья жила своей особой тишиной. Днём через окно входил свет, ломаясь на неровностях стены. Ночью слышно было, как за окном воет ветер, как где-то по коридору шуршит ткань – кто-то идёт на ночную практику. Иногда доносился глухой кашель старых монахов, иногда – приглушённый смех молодых, которым всё ещё было немного тесно в строгом укладе.

Кошка

Кошка появилась сама. Чёрная, как уголёк из печи, с одним едва заметным белым пятном на груди и янтарными глазами, которые в темноте светились тускло, как угасающие угли.

Вечером первого дня, когда Александр пытался устроить свои вещи на узкой полке, он услышал у двери тихий скребок, потом – мягкий, требовательный мяу. Открыв дверь, он увидел её: она сидела абсолютно спокойно, как будто знала, что ему сейчас очень нужен кто-то, кто просто есть, без вопросов и объяснений.

Кошка вошла в келью так, словно делала это уже сто раз. Обошла кругом, обнюхала его сумку, ботинки, подушку, потом без всяких церемоний запрыгнула на кровать, свернулась клубком у подушки и закрыла глаза.

– Ну здравствуй, – только и сказал Александр.

С тех пор она бродила за ним по монастырю, как маленькая тень. Когда он шёл во двор – она следовала на расстоянии пары шагов, иногда останавливаясь, чтобы понюхать камни или потереться о ступу. Когда он направлялся в главный зал, она проворно забегала вперёд, но всегда останавливалась у порога: внутрь, к монахам и мантрам, её как будто что-то не пускало – или она сама так решила.

Во время утреннего чая кошка сидела под лавкой и терпеливо ждала, пока кто-нибудь уронит крошку цампы. Некоторые молодые монахи улыбались при виде этого странного спутника иностранца, старшие делали вид, что не замечают, но никто её не прогонял. В монастыре, где верили в перерождения и скрытые связи, даже обычная чёрная кошка могла быть не такой уж обычной.

Ночью она почти всегда возвращалась в келью Александра. Иногда приходила позже него, когда он уже лежал, вглядываясь в темноту. Тогда он слышал сначала лёгкие шаги, потом мягкий удар о дверь, и, открыв, видел её взгляд: спокойный, принимающий, без требования быть кем-то.

Она запрыгивала на кровать и устраивалась у его ног, иногда – у живота, иногда – прямо на груди. Её ровное, тяжёлое мурчание разливалось по комнате, и в этом звуке было что-то, что не могли дать ни таблетки, ни умные книги: простое, животное, плотное ощущение того, что жизнь всё ещё есть.

Правила и свобода

Первое, чему он научился в монастыре, – это тому, что здесь никто не торопится. Все делают всё вовремя, но без паники. Службы начинаются, когда должны начаться. Зерно, упавшее на пол, поднимают и кладут обратно, а не выметают в мусор. Чашка с чаем – не просто предмет, её ставят на стол аккуратно, будто в ней – что-то живое.

Правила поведения висели на стене у входа в столовую, написанные на тибетском и коряво переведённые на английский:

– Не говорить громко.

– Не спорить во время еды.

– Соблюдать чистоту места практики.

– Относиться к живым существам с уважением.

Последний пункт для Александра был особенно ощутим, когда он утром осторожно обходил кошку, растянувшуюся прямо на пороге его кельи, как маленький чёрный страж.

Он привык к тому, что в мире скорой помощи свобода – это иллюзия: телефон зазвонит в любую секунду, вызов сорвёт любые планы, чужая беда всегда сильнее твоих желаний. Здесь свобода оказалась другой: строгий режим, ограниченное пространство, отсутствие привычных развлечений – и при этом странное ощущение, что внутри становится больше воздуха.

Монахи не спрашивали его, кем он был «там». Им было достаточно того, кто он здесь: человек, который учится вовремя приходить на службу, не шуметь, убирать за собой посуду, сидеть прямо, когда хочется согнуться.

Иногда вечером он сидел на подушке у окна, кошка – у него на коленях, и смотрел, как закат превращает горы в чернильные силуэты. Флажки на ветру шептали свои тексты, внизу ещё раздавались редкие голоса, но постепенно всё стихало.

Монастырь жил по своим древним правилам – и при этом вся его жизнь была направлена только на одно: посмотреть внутрь. Не в учебнике, не в чужой истории, а в ту странную, сложную, ускользающую сущность, которую он столько лет лечил в других и так давно не чувствовал в себе.

И каждый раз, когда ему начинало казаться, что он снова потеряется – в новых словах, новых практиках, новых объяснениях, – чёрная кошка приходила, прыгала на кровать, растягивалась, зевая, и как будто говорила:

«Ладно, человек. Сначала давай просто полежим. Всё остальное – потом».