Читать книгу Марта - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 12

Рыцарь на черном коне

Только вот ждали они зря. Тем утром, когда Марта вышла из дома, ее встретил Витан на своем Росинанте9. Конечно, соседские бабушки не могли не пошептаться между собой по этому поводу:

– В мое время, – сказала одна, – молодые люди пели серенады. А теперь что? Дрын-дын-дын – вот и вся музыка.

– А в мое время настоящие рыцари спасали принцесс от драконов, – сказала другая.

– Э-эх, – вздохнула третья, – а теперь принцессы сами идут к драконам в лапы.

Они могли шептаться сколько угодно, Марте и Витану было все равно. Целые выходные они вместе катались по городу, ели мороженое и возвращались домой под вечер. Марта была так счастлива, что едва не забыла написать письмо в Швейцарию.

«Дорогой папа…» – начала она, а потом задумалась немного и на одном дыхании написала страниц 15–20, а может быть, и целую книгу написала. Кто же ее знает? Я ведь чужие письма отродясь не читал, но почему-то мне кажется, что там, в этом письме, было все на свете: и македонское небо, такое же большое, как и любое другое небо и все-таки немножко больше, и македонское солнце – ласковое и доброе, обиженное и злое! Пусть почитает у себя в Швейцарии! Пусть обожжется – ему это будет полезно!

Не так-то просто все это спрятать в конверт. Закрываешь его, закрываешь, а небо, солнце, душа – ничего в нем не помещается и торчит во все стороны. И что ни буква в этом письме, то озеро или речка, лесной пожар, гром и молния! Вот какое это было письмо. Впрочем, я не читал, не знаю… Просто у Марты всегда был хороший слог, и сочинения у нее получались лучше всех в классе. Вот я и решил… Ну да кому какое дело, что я там решил.

«…Ты дурак», – вот как закончила Марта свое письмо, запечатала его в конверт, а потом пошла на почту, купила марку (и даже не одну, а сразу десять штук – с битольскими пейзажами, само собой), проверида, все ли в порядке, и бросила письмо в почтовый ящик. Дело было сделано, и теперь она могла с чистой совестью думать о Витане. Думать, думать и думать… И больше ни о чем не думать.

Он открылся для нее с какой-то совершенно новой стороны. Марта и не подозревала, что он такой интересный, такой загадочный. Раньше она считала, что он ничего не видит дальше своего носа и мотоцикла, а он оказался прямо-таки философом, кинокритиком, искусствоведом… Конечно, Витан порой увлекался и часами болтал о колодках и дисках, посвящая целые поэмы воздушным фильтрам и топливным бакам. Но Марте все это даже нравилось. Ей нравилось, когда они летели на большой скорости, и ветер свистел у них в ушах. Все вдруг становилось не важно: и школа, и уроки – все это оставалось где-то далеко позади.

Прохожие ругались и ворчали им вслед, но они ведь даже не слышали их ворчания, они были свободны, как птицы, и никто не смел им указывать, что и как они должны делать. Ребята летели все быстрее и быстрее, и само время едва поспевало за ними. С каждым днем Марте все больше казалось, что до встречи с Витаном она как будто спала, а теперь проснулась и больше не хочет засыпать.

Витан тоже был счастлив – все складывалось именно так, как он и хотел. Кто бы мог подумать, что это будет так просто? Стоило только «спасти» Марту от хулиганов, и она уже была готова отправиться с ним хоть на край света. Конечно, в ней нужно было всячески поддерживать это чувство, иначе она могла бы что-то заподозрить. С ней нужно было о чем-нибудь разговаривать, поэтому Витан каждый день, прежде чем выйти из дома, листал детскую энциклопедию, которую ему давным-давно читал на ночь папа.

– А сейчас мы проезжаем липы, – говорил он тоном экскурсовода, – по латыни Tilia. А сейчас посмотри направо – видишь? Там какой-то мальчик. Изображения мальчиков можно найти, например, в этрусских гробницах…

Даже когда Витан нес какую-то ерунду, ей казалось, что он произносит свою нобелевскую речь. «И кого я раньше слушала? – думала она. – Маму? Учителей, которые ничего не знают и знать не хотят, кроме своего предмета? А с Витаном так спокойно… У меня такое чувство, как будто он меня обнимает, даже когда он меня не обнимает. Если бы я могла всю жизнь с ним куда-нибудь ехать, это было бы просто замечательно. Никогда не останавливаться, не ходить в школу и только слушать, как он говорит…»

А Витан и в самом деле неплохо говорил, язык у него был подвешен что надо. Особенно когда речь заходила о кино – тут ему не было равных. Он знал, где и когда родился Хичкок и кто принимал роды. Да чего уж там, он знал, как звали братьев Люмьер. Витан не хотел рассказывать Марте слишком много, не хотел откровенничать, но так уж получилось… Он и сам не заметил, как принялся одну за другой выкладывать все свои карты на стол.

«Это надо прекратить, – думал Витан, – она не должна знать обо мне слишком много. Что у меня, друзей нет, что ли? Есть, конечно. Если мне хочется поболтать, надо пойти к кому-нибудь другому, а с Мартой нужно всегда быть начеку, нельзя распускать нюни».

Но как он ни убеждал себя в том, что должен до конца играть честного и благородного бунтаря, он все чаще и чаще забывал прописанный в его сценарии текст. Дело в том, что раньше его никто так внимательно не слушал… Он рассказывал Марте о своем детстве, о том, как родители ссорились на кухне, а он вставлял в проигрыватель кассету и включал погромче какой-нибудь фильм, чтобы их не слышать. Поначалу он думал, что посмотрит две-три кассеты и остановится, но в конце концов он посмотрел все фильмы, которые у них были дома. Тогда родители купили ему новые, но и тех оказалось мало.

– Знаешь, а мои… предки даже не ссорились, – сказала Марта, – они просто плюнули друг на друга. Ну то есть… не совсем так. Мама, конечно, по нему скучает, но мне-то что? Разве мне от этого легче?

– Все они одинаковые, – ответил Витан, – говорят, что нужно учиться, что нельзя курить и все такое. А сами? Как будто бы они одни понимают, как надо жить! А по-моему, они-то как раз ничего не понимают. Они просто хотят, чтобы всем было так же плохо… Так же… То есть… Прости… Я что-то…

– Все в порядке, – успокоила его Марта, – ты чего?

– Да так, ерунду какую-то болтаю. Это все неинтересно. Кстати, ты знала, что человек не может чихнуть с открытыми глазами?

– Но мне интересно! – сказала Марта. – Продолжай, пожалуйста.

– Да ну… У всех одна и та же история. Я не исключение.

– Не знаю, не знаю… По-моему, ты похож на исключение!

– Из школы?

– Нет. Из всех правил!

– Хмм, спасибо. Приятно. Значит, я неплохо справляюсь со своей ролью.

– Что? С какой еще ролью?

– Да так… Просто в голову пришло. Знаешь, мне всегда казалось, что если в мире есть исключение из всех правил, то это кино. Здесь все, как обычно. А там все по-настоящему. Так, как и должно быть.

– Что ты имеешь в виду?

– В кино все просто идеально, даже то, что совсем не идеально.

– Да… Наверное. А еще в кино все очень романтично, – добавила Марта.

– Угу, – согласился Витан, – особенно, когда появляется Ален Делон в сером плаще, черной шляпе и белых перчатках. «Нет более глубокого одиночества, чем одиночество самурая, разве что, может быть, одиночество тигра в джунглях», – процитировал он.

– Ну… я не совсем об этом, – сказала Марта.

– Я люблю, когда играет джаз и Ален Делон смеется прямо в лицо правосудию, – продолжал Витан, – все думают, он милый, улыбчивый парень, а на самом деле он хладнокровный и безжалостный…

– На самом деле? Но ведь это же все понарошку!

– Не спорю, но почему «понарошку» не может быть «по-настоящему»?

– Потому что это понарошку!

– Ладно, ладно… Не учи ученого. Знаешь, чего бы я хотел? Я бы хотел, чтобы у меня был свой кинотеатр. Я бы приглашал туда только друзей и показывал бы там только хорошие фильмы.

– Про настоящую дружбу, про любовь, да?

– И про это тоже, – поморщился Витан, – главное, чтобы там были погони, облавы, подполья, люди в темных очках и кожаных туфлях, подлоги, обманы, преступления!

– А это все обязательно? – немного испугалась Марта.

– Ну конечно, – ответил Витан, – без всего этого не бывает хорошего кино. Я бы и сам, наверное, хотел играть в фильмах или даже снимать их.

– Это хорошо… – неуверенно сказала Марта, – хорошо, что у тебя есть мечта. До того, как мы познакомились, я думала, что ты обыкновенный хулиган и что тебя ничего не интересует, кроме твоего мотоцикла.

– Ну что ты, – усмехнулся Витан, – меня еще очень многое интересует.

– Почему же ты тогда нигде не играешь и ничего не снимаешь? – спросила Марта. – У нас в школе есть киноклуб…

– Плавали – знаем! Мне это неинтересно. Я уже столько всего перепробовал. Меня отовсюду выгнали!

– Ох, – пожалела его Марта, – наверное, они просто не поняли…

– Вот именно. Ни родители, ни учителя – никто! Ну и пожалуйста. У меня свои методы! Я и сам как-нибудь справлюсь.

– Витан… Знаешь, если могу как-нибудь помочь…

– Да с чего ты вообще взяла, что мне нужна твоя помощь?! Я хотел сказать… – опомнился Витан. – Спасибо большое. Если что…

– Если что, ты можешь как-нибудь прийти к нам с мамой в гости. Мы с ней, правда, немного поругались, но можно ведь и помириться по такому поводу. Я думаю, она будет очень рада с тобой познакомиться…

«Это вряд ли», – мелькнуло в голове у Витана, но вслух он сказал:

– О’кей… если выкрою время в моем плотном графике. Кстати, ты знала, что первые башенные часы появились в тринадцатом веке? И вообще, мне казалось, ты не любишь опаздывать в школу. По-моему, тебе пора.

– Да, ты прав…

– Мы завтра увидимся? – спросил Витан. – Мы увидимся завтра и послезавтра, да?

– И послепослезавтра, – улыбнулась Марта.

– И на следующий день!

– И сегодня вечером!

– В восемь, на том же месте… Кстати, ты знаешь, почему происходят затмения?

Марта засмеялась, спрыгнула с мотоцикла и побежала в школу. А в пятнистой тени деревьев на скамеечке рядом с дедушкой Илией по-прежнему сидел Борко и сквозь шум историй о кровожадных марсианах и добрых пролетариях думал только об одном и только об одной, а еще о том, что он уже, скорее всего, опоздал.