Читать книгу Марта - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 14

Орфей… Морфей…

А после уроков все было то же самое… Ничего не получилось. Марта шла домой и думала о том, как ей не хочется туда идти, делать уроки, говорить с мамой… Но Витан сказал в восемь, значит, нужно немного подождать. «Как бы мне сделать так, чтобы время поскорее пролетело? Чтобы я даже не почувствовала, как оно пройдет? Может, посмотреть телевизор? Или почитать? Но нет… Нет… я не хочу. Лучше всего, конечно, было бы уснуть и проснуться полвосьмого. А еще было бы очень хорошо, если бы папа мне все-таки ответил, чтобы он приехал ко мне. Интересно, где сейчас мое письмо? И долго оно будет идти? И…»

– Марта, – подожди, – окликнул ее Борко, – нам надо…

– Ничего нам не надо, – сказала Марта, – пока!

– Но я должен тебе все объяснить!

– Ты мне уже все объяснил, Борко. Спасибо. Спасибо. Десять тысяч раз тебе спасибо. Чего ты еще от меня хочешь? Если бы я знала, что ты так привяжешься ко мне из-за этого адреса, я бы вообще не рассказывала тебе о папе!

– А это здесь при чем? – удивился Борко.

– Я понимаю, наверное, я себя странно веду в последнее время. Но что я могу поделать? Я не хочу тебя обижать, просто…

– Что «просто»?

– Просто нам с тобой больше нельзя общаться.

– Это еще почему?

– Какая разница почему – нельзя, и все тут.

– Это из-за него, да? Я ведь именно о нем и хочу с тобой поговорить… Предупредить тебя!

– Ну да, конечно. Еще что-нибудь придумал? Витан – оборотень, мутант, марсианин, ну? Чего молчишь?

– Дедушка Илия слышал, как Витан смеялся над тобой вместе со своими друзьями, с теми самыми, которые напали на тебя в парке.

– Значит, так все и было?

– Да!

– Знаешь что? Иди лучше рассказывай свои сказки кому-нибудь другому. Мне это неинтересно! Я даже не знаю, кому из вас двоих я больше не верю: тебе или дедушке Илии! Чао!

Марта ускорила шаг, и Борко понял, что догонять ее нет никакого смысла. «Почему это снова происходит? И почему со мной? – спрашивал он себя. – Может быть, я опять сплю? Может, стоит только ущипнуть себя, и я тут же проснусь…»

– Эй, мороженщик, – сказала Эмма, появившись вдруг из ниоткуда, – улетела твоя Марта, да?

– Отстань, не до тебя сейчас.

– Смотри, как красиво летит, – закатила глаза Эмма, – а я ведь тебя предупреждала! Я предупреждала!

«Что же это за день такой, – подумал Борко, – все друг друга о чем-нибудь предупреждают».

– Теперь у нее другие приоритеты, понял? И у Витана тоже… – вздохнула Эмма, глядя, как Марта переходит дорогу, – если бы ты видел, что они там у фонтана…

– А что они там у фонтана? – спросил Борко.

– Да так… – подмигнула Эмма, – но тебе об этом лучше не знать. Ну… Я пойду. Счастливо оставаться!

«Ага, – подумал Борко, – счастливо! Есть у них другие слова или нет? Только прощаться умеют!»

Теперь и он тоже не знал, как дождаться вечера. Наверное, все мы не можем чего-нибудь дождаться. Иногда очень хочется последовать совету Пикассо, наесться желтой краски и спать, пока не наступит вечер, пока не придет лето… Возможно, это не совсем правильно, и нам следовало бы радоваться каждой минуте и каждому часу нашей мимолетной, как говорят философы, жизни. Впрочем, это бывает очень непросто… Иногда время ползет со скоростью черепахи, на которой стоят три слона…

Тогда меня посещают страшные мысли. Я и сам не замечаю, как из доброго дяденьки превращаюсь в хладнокровного убийцу времени. Я придумываю для него самые жестокие пытки и казни. Но время смотрит на меня изо всех уголков моей комнаты и смеется надо мной! Оно выбирается изо всех капканов, которые я для него расставил. И сколько бы я ни срубил голов на плечах у этого пройдохи, вместо каждой отрубленной головы вырастают три новые и принимаются еще громче смеяться надо мной…

Мурашки вдруг пробегают у меня по спине… Я зарываюсь головой в подушку, я листаю мои старые комиксы, протираю пыль на полочках и учусь играть на калимбе, чтобы только не видеть растущего вокруг меня времени, но оно ерошит мне волосы и кусает меня за пальцы. «Не думай о нем, и оно исчезнет», – говорю я себе, но от этого еще больше думаю и никак не могу остановиться.

А когда наконец наступает вечер или приходит лето, я оборачиваюсь назад, и все это длинное, как удав, время вдруг сжимается в одну крохотную точку, которая мне кажется такой милой, такой чудесной точкой, что я рассматриваю ее со всех сторон и не могу наглядеться.

Не исключено, что и Борко рассуждал в этом духе, потому что, когда речь заходит о времени, мы все становимся немного философами. Только, в отличие от меня, он знал, чем себя занять, ведь он был художником, а художники, как известно, знают что-то такое, чего не знают все остальные.

Дома его встретила бабушка Перуника, она как раз приготовила сарму10, чтобы внук мог как следует подкрепиться перед ее очередной лекцией о братьях Миладиновых11 и о других наших гениях, но на этот раз ему было не до лекций. Он молча разулся и пошел в свою комнату, никому не сказав ни слова.

– Вот до чего парня довело ваше женское воспитание, – сказал папа, – совсем раскис!

– Наше женское воспитание тут ни при чем, – возразили мама с бабушкой, – это, может быть, самое лучшее воспитание на свете! Просто ему немного грустно.

– Надо его было с детства отправлять в туристические походы! Чтобы он учился выживать в лесу! Но теперь-то уже поздно – поглядите, каким неженкой он вырос.

– Сдался тебе этот лес, – сказала мама, – лучше я испеку его любимый шоколадный пирог!!

– Хмм, – нахмурился папа, – тогда я подарю ему штангу и две гантели!

– А я – мои старые носки, – добавил Милче.

– Хорошо, хорошо, – успокоила всех бабушка, – чудесный план. А после все идем на мою лекцию о братьях Миладиновых…

Борко ничего этого не слышал. Он заперся у себя и принялся рисовать. Так он делал всегда… когда не делал чего-нибудь другого. Раньше у него было миллион идей для картин, панно, коллажей, мультфильмов… Он рисовал все: от видимого до невидимого, от обычного до чудесного. Все шкафы и все ящички в его комнате были доверху наполнены рисунками. Здесь были и пейзажи, и натюрморты, и батальные сцены, и даже совершенно новые, еще неизвестные широкой общественности жанры. Борко рисовал на всем, что попадалось ему под руку. На бумаге и на картоне, на полу и на потолке, на щеках и на пятках… Говорят даже, будто одинокие божьи коровки иногда приходили к нему на балкон и просили нарисовать у них на спине какое-нибудь пятнышко, чтобы им не было так одиноко. И Борко, само собой, не отказывал им. Напротив, он иногда так увлекался, что вместо одного пятнышка рисовал целую сотню, и вот уже по его балкону ползали не божьи коровки… Там бегали самые настоящие леопарды! Только с крылышками.

Воображение его никогда не подводило. День и ночь он был готов искать новые формы и сочетания цветов. Он рисовал за столом, на столе и даже под столом! Рисовал вниз головой и стоя на руках. Рисовал под водой, на ветру, на горячих углях! Ничто не могло помешать ему – ни шторм, ни буран, ни цунами. Повсюду он находил красоту: и в полевых мышках, и в городской суете, и в машинном масле, и в вишневом компоте. И так было всегда… Всегда, но только не в этот раз.

Вот уже несколько дней подряд он работал лишь над одной картиной. Он собрал в охапку все свои старые наброски, убрал их в бабушкин комод и закрыл на ключ. «Нужно будет их сжечь, – сказал он себе, – потомки не должны узнать, что когда-то я тратил время на подобного рода безделки. Я сожгу их где-нибудь далеко за городом вместе с тетрадками по математике, физике… вместе со всеми тетрадками».

Больше его не занимали другие миры и планеты, плевать он хотел на идеи кубистов, фовистов и сюрреалистов. Теперь у него была только одна идея и только одна забота – закончить до своей смерти ее портрет… В том, что осталось ему недолго, он даже не сомневался. «Как только портрет будет закончен, ко мне в гости придут Никола Мартиновски и Лазар Личеноски12, придут и скажут: „Борко! Ну ты даешь! Мы бы так не нарисовали! Пойдем теперь с нами на седьмое небо художников, ты это заслужил”. Бабушка с мамой, само собой, будут плакать, папа и Милче всплакнут немножко, но Марта… Марта будет прямо-таки рыдать! Она прибежит ко мне на кладбище, растолкает всех, бросится прямо на гроб и крикнет: „Борко! Любимый! Прости меня!” Слишком поздно… Великого Борко уже не будет на этой земле. От него останутся лишь картины. Портрет его возлюбленной войдет в историю и всем Мартам будущего будет служить предостережением – не оставляйте своего Борко!..»

Так думал наш вдохновенный художник, стоя за мольбертом и размахивая кистью, как некогда Марко Королевич13 размахивал булавой. Краска летела во все стороны, и вместе с ней пролетало время… Одна техника сменяла другую, за одним смелым мазком следовал другой, еще более смелый. Если бы вы только видели этот портрет, вы бы сразу поняли, что все мировые школы живописи для того только и существовали, чтобы он воплотился из небытия.

Когда день уже клонился к закату, Борко распахнул дверь своей комнаты и вышел в коридор, где его как раз поджидала мама с шоколадным тортом, папа с гантелями и бабушка с братьями Миладиновыми.

– Сюрприз! – сказали они, и Милче подбросил вверх свои старые носки, но Борко даже не посмотрел на них. Он обулся и пошел в парк. В последнее время все дороги вели именно туда.

Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в красный. Борко тогда было не до красот природы, но если бы он посмотрел наверх, то увидел бы там и рубиновый, и багровый, и даже кирпичный цвет. Но он смотрел себе под ноги и шел туда, где его никто не ждал. Шел, сам не зная зачем, – просто он не мог по-другому.

Теплый ветер трепал его черные шелковистые волосы. Из доверчивых и когда-то веселых глаз смотрели безлунные ночи. Птицы пели в кронах деревьев. Праздник жизни, шумевший вокруг него… Что он был такое по сравнению с печалью, поселившейся в сердце юного мастера?

«Злая, злая моя судьба, – думал он, – наверное, надо мной тяготеет древнее проклятье. Каждый, кто возьмет в руки палитру и кисть, обречен на скитания и непонимание… Но чем я заслужил этот удар судьбы? Этот удар исподтишка! Я поднимался на вершины блаженства, я почти что был на Парнасе, на Эвересте моего искусства, и вдруг… Словно бы темнота окутала меня со всех сторон. Как будто бы вдруг стало холодно, и все солнца во вселенной погасли… И все это из-за тебя, Марта…»

Так он думал или это я за него все придумал – мы уже никогда не узнаем. В конце концов, что нам только ни приходит в голову, когда мы чувствуем себя самыми несчастными художниками на всем белом свете.

Борко остановился под березами прямо напротив фонтана и стал ждать. Честно говоря, он бы не хотел ничего дождаться, но… Увы, дождался.

«Пожалуйста… – шептал он, – пожалуйста, пусть все это будет неправдой. Пусть все это окажется ночным кошмаром, который никогда больше не повторится. Я проснусь, и мы вместе с Мартой пойдем в школу. Никогда больше не буду смотреть на ночь фильмы ужасов. Никогда больше не буду съедать за обедом два десерта – все что угодно, только не это, только не это, только не это…»

Парковые дорожки понемногу темнели, и даже небо уже ничего не стыдилось, потому что все его краски разлились по щекам художника. Они вдруг покраснели, как две садовые розы, на которые, будто бы из двух леек, полился дождь – целый ливень слез.

Он больше не мог сдерживаться, да и зачем, кому это нужно? Зачем теперь быть смелым и сильным? С какой такой стати? Он ведь своими глазами видел, как она обнимала Витязя… Это значило, что битва была проиграна – Эмма сказала правду, так что оставалось только одно – плакать…

И он плакал, сидя под березами. Там, где его никто не замечал. Борко еще никогда в жизни не было так больно – даже когда он падал и разбивал коленки. Это ни с чем нельзя было сравнить. Ему казалось, что наступают его последние минуты… Жить дальше было просто невозможно. Это все равно что нести на себе целую гору. Все равно что ходить по гвоздям и иголкам… Просто невозможно.

И где-то в вышине ему уже стали мерещиться два силуэта – Никола Мартиновски и Лазар Личеновски. Тем вечером только им одним и было его жалко. Они бы даже достали ластики и стерли все слезы с его лица, да только вот… Забыли их с собой взять.