Читать книгу Рюкзак, блокнот и старые ботинки - Павел Захаров - Страница 31

В один из дней я вышел за дверь около семи часов утра. Было свежо, светила луна, и вот-вот должно было взойти солнце. Мне нравилось выходить до рассвета. Дорога петляла через пшеничные поля, и ни одного виноградника уже не встречалось. Это значило, что я покинул винодельческую Риоху и попал в Кастилию и Леон. Шёл через местные деревеньки, одна другой меньше. Похоже было, что до Бургоса городов уже не встречу.

Я прошёл через относительно крупный посёлок Белорадо, а через несколько километров после него попал в деревню Тосантос. Там вспомнил, что забыл купить по дороге хлеб, и решил поискать магазин. Испанские деревни очаровательны своей простотой, ухоженностью и эстетикой. Тосантос в этом плане был образцовым: простые и старые, но добротные дома, отличные дороги и мостовые, церковь и автобусная остановка. Обычно в испанских деревнях есть магазинчик или бар. Искал я, конечно, магазин, чтобы хлеба купить, но в Тосантосе был только бар. Напротив местной церкви на верёвке сохло чьё-то бельё, рядом на огороде за забором рос чеснок, а перед забором в каменном фонтане молодой человек купал свою белоснежную самоедскую лайку. На карте неподалёку от меня был отмечен альберг, а за пределами деревни числилась некая церковь в скале. Позади домов, которых было не очень много, до самого горизонта в любую сторону простирались поля пшеницы. Идиллия и пастораль. Мне захотелось в Тосантосе остаться, и я решил разыскать альберг.

Я постучал в дверь. Открыл среднего возраста невысокий мужчина.

– Вы говорите по-английски? – спросил я.

– Мой английский очень плох. Это госпиталь для паломников.

– То есть это не альберг? Жаль… Но, может быть, у вас можно остановиться?

– Ты хочешь остановиться здесь?

– Хочу.

– Тогда спать придется на матрасе на полу. Оплата – пожертвование.

– Прекрасно, я остаюсь!

Здание госпиталя было очень старым и напоминало средневековый фахверк. Это значит, что из брёвен и крупных палок сделали каркас, а свободное пространство между ними заложили камнями и глиной, не слишком беспокоясь об аккуратности и прямоте линий. Так же и заштукатурили. Из-за этого все брёвна и палки каркаса видны снаружи. Дерево местами подпорчено короедом, но во время последнего ремонта покрашено. Архитекторов и инженеров к строительству таких деревенских домов не привлекали, всё делали на глазок, своими силами и из того, что было. Главное, чтоб стены держались, да крыша не упала. А кривые балки – мелочь, потому что не на выставку. Выглядело всё достаточно топорно, но при этом производило впечатление мощи и устойчивости. Дому явно было больше сотни лет, и, думаю, он ещё не одно столетие простоит.

– А можно у вас еду приготовить? – спросил я.

– Ужин для всех будет в 8 часов.

– А кухня-то есть? – не унимался.

– Есть…

Хозяин в замешательстве остановился вместе со мной напротив двери. На ней была надпись «cocina privada», из чего стало понятно, что пускают туда не всех.

– А можно приготовить еду?

– Ты хочешь сделать это прямо сейчас?

– Да, хочу.

– Окей, мой друг, пойдём. Кстати, зови меня Санти.

– Санти?

– Сантьяго. Санти. Я местный доктор для паломников. Обычно у пилигримов какие болезни бывают? Мозоли, ноги. Иногда спина. У некоторых проблемы с головой (смеётся). Вот сковорода, ты её искал?

Я вытащил из рюкзака полкоробки яиц, купленных вчера, и открыл банку фасоли с чоризо.

– Пользуйся плитой. Только ешь, пожалуйста, в столовой, а не на кухне. Кстати вот, это для тебя. Угощайся.

Он достал откуда-то тарелку, накрытую другой тарелкой. В ней лежали сырники.

– Это русское блюдо. Ты же русский, да? У меня тут три дня лечила ноги русская девушка. Сегодня ушла утром и на завтрак вот это приготовила.

Слова «сырники» он, конечно, не знал. Я и сам-то не уверен, что в английском такое есть. Не ожидал такое встретить в испанской деревне, и был удивлён в том числе тому, что на пути оказались какие-то ещё русские люди. Я приготовил свою еду и уселся в одиночестве в столовой.

После обеда снова встретил Санти.

– Слышал, – сказал я, – тут церковь в скале есть.

Но он меня не понял. До сих пор мы с ним как-то понимали друг друга, а здесь ему попались явно незнакомые слова. Я махнул рукой в ту сторону, где над деревней возвышались скалы и где на карте был нарисован крестик.

– Иглесья, – сказал я ему. Вспомнил, как будет по-испански слово «церковь».

– А… Она закрыта сейчас. Но можно снаружи посмотреть, это пять минут пешком отсюда.

Хотелось, конечно, изнутри. При виде на карте словосочетания «церковь в скале» воображение рисовало нечто похожее на фотографии иорданского города Петра. Правда, сам я его не видел пока что. Снаружи смотреть на церковь оказалось не слишком интересно. Вход был облагорожен и облицован обычным камнем, пристроена колокольня и поставлен временный забор. Что находится внутри неё, я так и не узнал. Однако за время моей неспешной прогулки к церкви в госпиталь заселились еще человек двадцать. Пациентов не было, и Санти пустил переночевать всех желающих.

Внутри госпиталя было скучно, я вышел во двор и познакомился там с испанкой по имени Мелоди. Она рассказала, что путешествует уже три года непрерывно, посетила много стран и мест, а теперь очень экономно идёт по пути Сантьяго. Такие люди мне всегда интересны. Мы общались с ней весь вечер, обсуждая её путешествие в Непал и другие страны. Я в свою очередь рассказывал про горы Кавказа и снега Заполярья. Хотелось говорить ещё много о чём. Было ощущение, что мы знакомы с ней уже достаточно давно и что ещё не раз на этом пути встретимся.

Санти приготовил ужин для всех, кто остался ночевать в госпитале. Блюда были простыми, но вкусными и сытными. Интересным мне тогда показалось именно то, что в основном общие ужины устраивали донативо-альберги, то есть существующие на пожертвования самих паломников. Пожертвования, как правило, были достаточно скромными, поскольку останавливаться в таких альбергах предпочитали паломники небогатые, однако хозяева каждый вечер на полученные деньги устраивали ужин для постояльцев. Любопытно, что альберги с фиксированной ценой за проживание, получавшие стабильную выручку от постояльцев и материальную поддержку от муниципалитета, как правило никаких общих ужинов не устраивали.

После ужина Санти поднялся и постучал ложкой по стакану.

– А теперь, друзья, прошу минуту вашего внимания! Поскольку у нас здесь всё-таки паломнический госпиталь, вам нужно соблюдать здешние правила. Одно из этих правил – общая молитва после ужина. Поэтому всех, кто сейчас здесь, прошу пройти на второй этаж, там есть помещение маленькой часовни.

Для меня (и для многих других тоже) это оказалось неожиданностью, но в часовню я, конечно, пошёл вместе со всеми. Там в отдельной комнате, которая до этого была заперта, находились фигурки Иисуса и девы Марии, на стенах висели распечатки молитв, а также тут и там стояли свечи и лампадки. Санти раздал всем распечатки псалмов. Каждому присутствующему на его родном языке. Для меня нашлась распечатка на русском. После этого сам он зачитал молитву, а затем мы по кругу читали вслух доставшиеся нам псалмы. После этого Санти предложил каждому из нас достать ручку с бумагой и написать своё сокровенное желание, об осуществлении которого хотелось бы помолиться. Листки с желаниями он предложил положить в большую коробку в углу комнаты. Я тогда был несколько растерян, а потому никаких сокровенных желаний придумать не смог и на листке ничего писать не стал. К тому же в ту пору считал себя убеждённым материалистом, который в религиозных действах никакого участия принимать не желает. Но Санти не унимался и достал откуда-то другую коробку, из которой начал вынимать сокровенные желания-молитвы других паломников. Мне, как и ожидалось, досталось чьё-то желание на русском языке, и нужно было прочитать его вслух.

С того дня прошло уже несколько лет, и сейчас мне трудно воспроизвести текст дословно. Но был он примерно таким: «Господи! Помоги мне вернуться на родину моего отца, в Россию, и перевезти туда мою семью. Аминь».

В тот момент у меня задрожали руки, а язык начал прилипать к зубам. Буквально за одно мгновение я, кажется, почувствовал всю боль и тоску человека, писавшего те строки. Кто он, где он живёт? Родился ли в России, или же оттуда родом только его отец? Как ему живётся в эмиграции, и по доброй ли воле он там оказался? Не пришлось ли его отцу бежать за границу от преследования или невыносимых обстоятельств? И главное – бывал ли автор строк вообще в России, жил ли здесь и действительно ли понимает, как устроена страна сейчас?.. Ещё тогда, в год похода по пути Сантьяго, я понимал, что времена в мире настают печальные. Видел, что права и свободы превращаются в дым буквально во всех странах, и желающим говорить правду приходится всё чаще выбирать слова. Это коробило меня тогда и коробит до сих пор. Но время от времени я вспоминаю ту молитву. Действительно, наверняка не бывает таких людей, которые, переехав в другую страну, не скучали бы по родине. Причём я не очень верю в тоску по лозунгам и идеям или по контурам на карте, но хорошо знаю о тоске по скрипу родной калитки. По шуршащим листьям на улицах города, где ты вырос. По запаху скошенной травы во дворе и по видам на речку с того пригорка, про который кроме тебя никто не знает. Но, к сожалению, в мире порой всё происходит не так, как нам хотелось бы, и людям порой приходится совершать тяжёлый выбор. Возможно, именно такой выбор довелось в своё время сделать отцу того человека, желание которого довелось прочитать мне.

Про этого человека я так ничего и не знаю, да и не узнаю. Перевёз ли он в Россию свою семью?.. Надеюсь, что где бы он сейчас ни был, ему хорошо и спокойно на душе. Родина для человека, безусловно, очень важна, но важна и свобода, а ещё важна безопасность. Без этого всё впустую.