Читать книгу Чёрный сахар - - Страница 17

Путь Грифа к ближайшему сталкерскому лагерю «Топь», обычно занимавший несколько часов, превратился в многосуточный кошмар наяву. Каждый шаг был борьбой – не с мутантами или аномалиями, а с самим собой.

Сломанное ребро больше не болело. Оно… звенело. Странное, высокочастотное ощущение, словно кость превратилась в натянутую струну, и по ней кто-то водил смычком. При каждом движении эта вибрация отзывалась эхом во всем теле, не причиняя боли, но вызывая тошнотворное головокружение. Он шел, опираясь на подобранную в лесу палку, и его походка была неуверенной, колени подламывались не от слабости, а оттого, что мышцы отзывались на команды мозга с запозданием, будто через густую паутину.

Голод и жажда мучили его, но мысль о еде вызывала отвращение. Запах тушенки из НЗ, который он попытался вскрыть на второй день, заставил его согнуться пополам от рвотных спазмов. Его организм отвергал привычную пищу. Вместо этого его взгляд сам цеплялся за странные вещи: за пятна ярко-красного мха на коре деревьев, за маслянистую пленку на поверхности лужи, за дохлую, уже разлагающуюся тушку полевки. Внутри поднималось дикое, животное желание поглотить это, впиться в это зубами, почувствовать на языке гнилостную сладость разложения. Он с силой отгонял эти позывы, сжимая палку до хруста в костяшках.

Но самым страшным были голоса.

Вначале это был лишь тот самый шепот, похожий на шум прибоя. Но по мере того как он удалялся от эпицентра Целого, шепот становился тише, а на смену ему приходили другие звуки. Обрывки фраз. Эхо чужих мыслей.

Проходя мимо старой, искривленной аномалии «Живой газ», он услышал яростный, полный боли внутренний монолог какого-то незнакомого сталкера, попавшего в нее неделю назад. Он чувствовал его агонию, его проклятия в адрес Зоны, его тоску по дому.

Ночью, пытаясь заснуть в развалинах старого сарая, он уловил холодный, безэмоциональный поток данных – Эхо докладывал Маточнику о «стабилизации периферийных зон роста». Он чувствовал удовлетворение, исходящее от него, ровное и безразличное, как гудение трансформатора.

А однажды, совсем близко, он почувствовал знакомый, яростный всплеск. Молот. Не жизнь, а предсмертный вихрь ярости, боли и невысказанного ужаса. Эхо его убийства, застывшее в пространстве, как фотография. Гриф зажмурился, пытаясь отгородиться, но образ окровавленного горла Молота и пустых глаз Эхо стоял перед ним, кристально четкий.

Он понимал, что сходит с ума. Или… его сознание настраивалось на новую, ужасающую реальность. Он стал приемником, ловящим обрывки сигналов от всего живого и не очень в Зоне. И самым сильным, самым четким сигналом был сигнал Целого. Он был как фоновая радиация – вездесущий, давящий гул.

На третий день его тело начало меняться видимо. Содранные при побеге ладони зажили за ночь. Не просто стянулись корочками, а стали гладкими и розовыми, как у младенца. Сломанное ребро… он больше не чувствовал его. Оно срослось. Слишком быстро. Слишком идеально.

Он поймал свое отражение в луже. Лицо, всегда грубое и обветренное, казалось… моложе. Морщины разгладились. Шрамы побледнели. Но глаза… глаза были чужими. В их глубине, за привычной усталостью, горел тот самый синеватый отблеск, что он видел у Санитара. Эхо.

«Оно меняет меня,» – с ужасом подумал он. «Превращает в одного из них.»

Ярость, холодная и острая, поднялась в нем. Нет. Он не позволит. Он был Грифом. Он пережил Выбросы, засады бандитов, голод и безумие Зоны. Он не станет частью этого чудовищного улья.

Он сосредоточился, вцепившись в свое «я», как в якорь. Вспоминал запах табака у костра. Вкус дешевого самогона. Грубый смех Молота. Испуганные, но верные глаза Шороха. Боль утраты. Все, что делало его человеком. Все, что было настоящим.

И странное дело – когда он это делал, голоса в голове слабели. Давящее присутствие Целого отступало, становясь просто фоновым шумом. Это была борьба. Битва за его душу, разворачивающаяся в тишине его собственного черепа.

Наконец, на четвертый день, он увидел дымок костров «Топи». Обычный сталкерский лагерь на сваях, вбитых в болотистую почву. Сердце его сжалось от надежды и страха. Сможет ли он войти туда? Не почуют ли они в нем чужого? Не учуют запах «Черного сахара», что, как ему казалось, теперь исходил от него?

Он остановился на опушке, собираясь с духом. И в этот момент его «новый» слух уловил разговор двух часовых у входа в лагерь.

«…слышал, группа Грифа не вернулась. Всех списали.»

«Жаль старика. Кремень был. Говорят, они полезли в какие-то новые коллекторы на севере.»

«Да там сейчас непонятно что творится. Мутанты какие-то новые появились. Тихие. И грибы… огромные, светящиеся. Местные их "Шепчущими" зовут. Говорят, они людей заманивают…»

Гриф замер. Значит, Целое уже расползается. Оно уже здесь.

Он сделал глубокий вдох, стараясь подавить дрожь в руках. Он должен был войти. Должен был предупредить. Рассказать все, что видел. Показать… себя. Живое доказательство.

Он шагнул из чащи на открытое пространство. Часовые тут же вскинули оружие.

«Стой! Кто идет?»

Гриф поднял руки. Его голос, когда он заговорил, звучал хрипло и непривычно для него самого.

«Свой…Гриф.»

Один из часовых, молодой парень с обветренным лицом, присмотрелся.

«Черт…правда, Гриф! Мы думали, ты…»

Он не договорил. Его взгляд упал на Грифа, и выражение его лица сменилось с радости на настороженность. Он смотрел на его слишком чистую кожу, на его слишком прямую осанку, несмотря на явную усталость, на его глаза…

«Что с тобой, старик?» – спросил часовой, не опуская ствол. «На тебе лица нет. И глаза у тебя… светятся.»

Гриф понял. Он не сможет просто вернуться. Он был помечен. Он был другим.

«Отведи меня к Бороде,» – сказал он коротко, называя кличку начальника лагеря. «У меня срочные вести. Касающиеся всех.»

Часовые переглянулись. Один кивнул.

«Иди. Но… держись на расстоянии.»

Они повели его по шатким мосткам вглубь лагеря. Сталкеры, греющиеся у костров, оборачивались на него. Шептались. Он чувствовал их взгляды – любопытные, подозрительные, испуганные. Он чувствовал их страх. И для его нового, обостренного восприятия этот страх пах сладко, как мед. Он сглотнул слюну, сжимая кулаки.

Его привели в барак к Бороде – старому, толстому сталкеру с умными, жесткими глазами. Тот сидел за столом, уставленным картами и деталями от оружия. Увидев Грифа, он отложил паяльник.

«Ну надо же. Восстал из мертвых, – его голос был спокоен, но взгляд сканировал Грифа с ног до головы. – Где твои? Молот? Шорох? Санитар?»

Гриф опустил голову.

«Молот и Шорох мертвы. Санитар… Санитар с ними.»

Борода нахмурился.

«С кем?»

«С новой угрозой. Хуже любой аномалии. Хуже любых мутантов.» Гриф сделал паузу, собираясь с мыслями. Как рассказать про это, не показавшись сумасшедшим? «Они…это… не просто заражение. Это разум. Единый организм. Он растет. Он переделывает под себя все вокруг. И он уже здесь.»

Он начал рассказывать. Про «Вектор». Про «Черный сахар». Про колонию в коллекторах. Про то, во что превратился Санитар. Он говорил, срываясь, его голос то хрипел от эмоций, то становился странно монотонным, когда в его речь пробивались отголоски мыслей Эхо.

Борода слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемым. Когда Гриф закончил, в бараке повисла тяжелая тишина.

«Сильно пахнет бредом, Гриф, – наконец сказал Борода. – Слишком. Высочайшая температура, галлюцинации… Я такое видел.»

«Это не бред!» – Гриф ударил кулаком по столу, и деревянная столешница треснула. Не от силы, а от чего-то иного – от резонанса, исходившего от его тела.

Все в бараке замерли. Борода медленно поднял взгляд на трещину, потом на Грифа.

«Посмотри на себя, старик, – тихо сказал он. – Ты пришел один из самого пекла. Без царапины. С глазами, как у… ну, я не знаю, у кого. И ты рассказываешь сказки про гигантский грибной мозг и заразу, что превращает людей в зомби.»

«Это не зомби!» – попытался объяснить Гриф, но Борода поднял руку.

«Хватит. Ты пойдешь в карантин. Отдохнешь. Пройдешь осмотр. А там… посмотрим.»

Два сталкера подошли к Грифу. Он видел в их глазах страх. Не перед угрозой, о которой он предупреждал. А перед ним самим.

Он понял. Они не поверили ему. Они видели в нем угрозу. Возможно, они были правы.

Он позволил увести себя. Не потому, что сдался. А потому, что понял: словами он ничего не докажет. Ему нужно было остаться здесь. Быть среди людей. Цепляться за свою человечность. И ждать. Ждать, когда Целое проявит себя в полную силу. И тогда… тогда он будет тем, кто знает, как с ним бороться. Изнутри.

Его заперли в пустом складе на окраине лагеря. Он сел на ящик, упершись локтями в колени, и закрыл лицо руками. Борьба была не окончена. Она только начиналась. И главное сражение происходило не снаружи, а в нем самом.

А где-то в глубине его сознания, тихо, как обещание или как угроза, пульсировал зов Маточника. Он был слабым, но он никогда не прекращался.

«Вернись…»