Читать книгу Книга первая: Хранитель Эхо - - Страница 10

Добыть книгу оказалось сложнее, чем предполагала Аглая. Главная городская библиотека Дыма была не архивом забытых слов, а солидным, пахнущим нафталином и строгостью учреждением. Вынести оттуда что-либо, особенно книгу из особого фонда, без должных бумаг было делом немыслимым.

Поэтому их путь в этот день лежал не к пыльным полкам, а к человеку. Имя его было Марк, и он был младшим помощником библиотекаря. Аглая, осторожничая, не называла его своим союзником, но говорила: «Он чувствителен к диссонансу. Замечает, когда реальность где-то трется. И он… должен мне кое-что».

Они встретились с ним на нейтральной территории – в скверике у памятника Основателю, чья бронзовая фигура была густо усеяна голубиным помётом. Марк оказался молодым человеком с взъерошенными пепельными волосами и большими, немного испуганными глазами за толстыми стёклами очков. Он нервно теребил кожаный ремешок от портфеля.

– Миссис Веландра, – кивнул он Аглае, бросая быстрый, любопытный взгляд на Лиру. – Вы сказали, дело срочное. И… неофициальное.

– Совершенно верно, Марк. Нам нужен доступ к инвентарной книге особого фонда за 34-й год. И одна книга из него. «Трактат о геометрических иллюзиях» в кожаном переплёте с тиснёными узлами на корешке.

Марк побледнел.

–Это… это работа Измаила Кроули. Его последняя работа перед увольнением. Книга почти никогда не запрашивается. Она стоит в самом дальнем углу. Но вынести её… системы учёта… – он замялся, явно борясь между долгом и тем, что Аглая назвала «чувствительностью».

– Марк, – голос Аглаи стал тихим, но вязким, как мёд. – Помнишь случай с «Хрониками бледного города»? Когда страницы с 101-й по 130-ю казались чистыми, но под ультрафиолетом проявлялся текст?

Марк вздрогнул, будто его ударили током.

–Вы… вы сказали, это была химическая реакция.

–Это была реакция, но не химическая. Это была «тихая зона». Забытье, начавшее пожирать книгу изнутри. И я показала тебе, как её остановить. Помнишь запах лаванды и меди, который шёл от страниц после?

Марк кивнул, сглатывая. Его взгляд на Аглаю стал иным – не как на коллегу, а как на жрицу тайного культа.

–Помню. Значит, это… это связано с тем?

–Связано напрямую. Книга, которую нам нужно, может быть ключом к тому, чтобы остановить распространение таких «тихих зон». Но чтобы получить этот ключ, нам нужно поговорить с locksмифом. С самим Измаилом. А он не станет говорить без этой книги.

Лира наблюдала за разговором, поражённая. Она видела, как тётя, всегда такая сдержанная и замкнутая, превращается в искусного манипулятора. Она не лгала, но выстраивала правду так, чтобы она вела к нужной цели.

Марк сдался.

–Хорошо. Я… я внесу её в реестр как «временную передачу для реставрационной экспертизы в Архиве Забытых Слов». Это вызовет меньше вопросов. Но вам нужно будет вернуть её. Через три дня. И если что…

–Если что, ты ничего не знал. Ты верил моей профессиональной оценке, – закончила за него Аглая. – Сегодня, после закрытия. У заднего входа.

Марк кивнул ещё раз и почти побежал прочь, оглядываясь, как будто за ним уже шли.

– Он боится, – сказала Лира.

–Он чувствует. И страх – естественная реакция на осознание, что мир тоньше и опаснее, чем кажется. Он хороший мальчик. Наивный. И это нам на руку.

Они провели остаток дня в нервном ожидании. Аглая заперлась в кабинете, что-то готовя. Лира пыталась «слушать» дом, как учили, но он молчал. Это молчание было хуже любого шума. Оно напоминало, что защита снята. Каждый скрип на улице, каждый стук в трубах заставлял её вздрагивать.

Когда стемнело, они снова вышли в город. На этот раз Аглая надела тёмный плащ с капюшоном, и Лире велела сделать то же самое. Они двигались не прямыми улицами, а проходными дворами и службами, как настоящие заговорщики.

Задний вход в библиотеку был неприметной железной дверью в глухом переулке. Рядом горел одинокий, тусклый фонарь, мигающий с нерегулярными промежутками, будто и он страдал от забывчивости. Марк ждал их, прижавшись к стене. В его руках был свёрток в грубой коричневой бумаге.

– Вот, – прошептал он, суя свёрток в руки Аглае. – Не открывайте здесь. И… будьте осторожны. Сегодня днём, когда я пошёл за ней, мне показалось… будто кто-то уже интересовался этой полкой. Пыль была сдвинута иначе.

Аглая нахмурилась.

–Как иначе?

–Книги на полке стоят плотно. Пыль лежит ровным слоем по верхним срезам страниц. На этом томе… пыль была стёрта с одной стороны, будто его не вытаскивали, а… проверили. Потрогали. – Марк поёжился. – Мне стало холодно, когда я до него дотронулся.

– Спасибо, Марк. Возвращайся домой. Не задерживайся. И если заметишь что-то странное в библиотеке – любую мелочь – оставь знак. Засушенный цветок в ящике моего стола.

–Знак чего? – спросил Марк, его глаза за стёклами были круглыми.

–Знак того, что тишина стала слишком внимательной, – сказала Аглая и, не прощаясь, взяла Лиру за руку, уводя в темноту переулка.

Они шли быстро, почти бежали, прижимая драгоценный свёрток к груди. Лира чувствовала, как сквозь бумагу исходит едва уловимое… напряжение. Не тепло и не холод. Статическое ощущение, как перед грозой. Книга была живой. Не в смысле магии, а в смысле заряженной историей, конфликтом, эмоцией.

Дома, при свете керосиновой лампы, Аглая развернула бумагу. Книга оказалась тоньше, чем Лира ожидала. Переплёт из тёмно-вишнёвой кожи был потёрт на углах, но сам по себе являлся произведением искусства. Кожа была тиснена сложным, гипнотическим узором из переплетающихся линий и геометрических фигур – узлов, спиралей, лент Мёбиуса. Это было красиво и безумно одновременно. На корешке золотом, почти полностью стёршимся, значилось: «Об иллюзиях».

Аглая не открыла книгу. Она лишь положила на неё ладонь и закрыла глаза.

–Да, – прошептала она. – Это оно. Здесь… гнев. И гордыня. И печаль. Измаил вложил в этот переплёт всё, что чувствовал в последние дни своей карьеры. Он не просто переплетал книгу. Он хоронил её. И хоронил часть себя вместе с ней.

– Почему он её ненавидит? – спросила Лира, не решаясь прикоснуться.

–Потому что это была его последняя попытка достучаться. «Трактат о геометрических иллюзиях» – это книга о том, как реальность может быть обманчива, как прямые линии ведут в тупик, а замкнутые кривые – к свободе. Он считал, что это метафора для памяти и забвения. Что забвение – это не тьма, а иная геометрия. Он хотел, чтобы книгу приняли в основной фонд, изучали. Её отвергли. Назвали бредом сумасшедшего. И тогда он… – Аглая вздохнула. – Тогда он, как мне рассказывали, устроил скандал. Кричал, что они сами стали иллюзией, что они уже забыли, что такое истинное знание. Его вывели. Он исчез. А эта книга легла на полку и стала памятником его краху.

Лира смотрела на замысловатый узор. Теперь он казался ей не просто украшением, а криком. Попыткой связать, скрепить что-то, что расползалось.

–Так мы несём ему его боль. Его неудачу.

–Мы несём ему его память. Самую яркую и самую горькую. Для человека, который боится забвения, это одновременно и пытка, и подношение. Он либо выслушает нас, либо вышвырнет вон вместе с книгой. – Аглая аккуратно завернула том обратно в бумагу. – Завтра. Завтра мы идём к нему. Теперь нам нужна не только осторожность, но и смелость. Ибо идём мы не к союзнику, а к раненому зверю в его логове.

Она погасила лампу. В темноте свёрток на столе казался тёмным, зловещим прямоугольником. Лира думала об узорах на коже, о гневе старого мастера, о воде, что помнит песню, к которой он должен указать путь.

Она снова тронула перо у себя на груди. Оно молчало. Но в его молчании теперь чувствовалось ожидание. Ожидание следующего шага в паутине, которую начала плести её мать, обращаясь к ним из небытия.

Завтра им предстояло встретиться с тем, кто помнил узоры забвения. И от того, сумеют ли они найти общий язык с этой памятью, зависело, смогут ли они услышать песню воды.