Читать книгу Книга первая: Хранитель Эхо - - Страница 13

Он не двигался. Он просто стоял, заслоняя собой узкий проход, и его неподвижность была страшнее любой угрозы. Фосфоресцирующий туман, струившийся из-под капюшона, был того же синевато-белого оттенка, что и свет их фонаря, но он не освещал – он пожирал свет, создавая вокруг фигуры мертвенную, перевёрнутую ауру.

– Мы не хотим нарушать покой, – громко, чётко сказала Аглая. Её голос, обычно приглушённый Светильником Безмолвия, теперь звучал неестественно громко в этом гудящем зале. – Мы пришли за тем, что было оставлено. И уйдём.

Шепчущий слегка склонил голову. Звук, который он издал, был похож на скрип ржавых петель, смешанный с журчанием воды по камню.

–Оставлено… Ничего не оставляют. Всё уносится потоком. Всё растворяется. Вы пришли за тенью на воде. Тень нельзя взять. Её можно только… утонуть в ней.

Он сделал шаг вперёд. Его движение было плавным, но нечеловечески экономным, будто он не тратил энергию на преодоление расстояния, а пространство само сжималось под ним. Теперь в свете фонаря были видны детали: тряпья, обвивавшие его, были не тканью, а чем-то вроде высохших водорослей и обрывков прогнившей кожи. Инструмент в его руках – тот самый камертон-игла – слабо вибрировал, издавая тончайший, леденящий душу звук, вступавший в диссонанс с гулом цистерн.

Лира почувствовала, как этот звук впивается в неё, как тонкая стальная проволока. Он не причинял физической боли. Он расслаблял. Мысли начинали расплываться. Воспоминание о тёплом свете маминого сосуда становилось далёким, туманным. Страх притуплялся, замещаясь апатичной, тягучей усталостью. Зачем бороться? – шептал какой-то внутренний голос, звучащий похоже на Шепчущего. Здесь тихо. Здесь покой. Просто отпусти…

– Лира! – резкий, как удар хлыста, голос Аглаи врезался в это наваждение. – Не слушай! Он настраивается на твой внутренний ритм! Дыши громко! Думай о чём-то резком! О боли!

Лира судорожно вдохнула, закусив губу до крови. Острая, реальная боль пронзила туман. Она вспомнила не тепло, а холод – ледяную воду в Силосе, острый страх перед Пожирателем. Это сработало. Шепчущий слегка вздрогнул, будто его игла наткнулась на что-то твёрдое.

– Сопротивление… Шум… – его «голос» теперь звучал в их головах, накладываясь на реальный шепот. – Шум причиняет боль. Я предлагаю тишину.

– Твоя тишина – это смерть, – бросила Аглая. Она медленно, чтобы не спровоцировать резкого движения, опустила руку в складки плаща. – Мы не примем её.

– Все принимают. В конце концов. Вода смягчает. Стирает. Делает гладким и пустым. Как эти камни. Он провёл своей костяной иглой по мокрой стене рядом с собой. Камень под ней на мгновение… поблёк. Не изменил цвет, а словно потерял глубину, стал двухмерным, как выцветшая фотография. Память камня о влаге, о времени, о прикосновениях – была аккуратно, безболезненно стёрта.

Лира с ужасом поняла его «охоту». Он не пожирал память с яростью, как тварь из Силоса. Он был реставратором забвения. Аккуратно, тонко затирал шероховатости реальности, оставляя после себя гладкую, безликую пустоту.

Аглая выхватила из-под плаща не оружие, а небольшой свиток пергамента, испещрённый теми же символами, что и в Архиве. Она резко разорвала его.

Раздался не звук, а всплеск смысла. Словно кто-то крикнул одно-единственное, древнее слово в тишину библиотеки. В воздухе между ними и Шепчущим вспыхнул и погас яркий, слепящий иероглиф – «ПАМЯТЬ».

Шепчущий отпрянул, как от удара кислотой. Его инструмент завизжал. Фосфоресцирующий туман вокруг него заклубился, стал неупорядоченным.

–Старые слова! Громкие, грубые слова! – его мысленный голос прозвучал с искренним, почти детским возмущением. – Вы царапаете!

Этим моментом воспользовалась Аглая.

–Лира! Цистерны! Звук! Он держит эхо рассредоточенным, не даёт ему собраться! Его инструмент – это камертон разлада! Ты должна пересилить его! Найди гармонию!

– Как?! – крикнула Лира, едва уворачиваясь от внезапного взмаха костяной иглы, которая, казалось, целилась не в тело, а в воздух вокруг её головы, пытаясь вырезать кусок её ауры.

– Пером! Настройся на место! Не на него! На идею Волошина! На надежду, которая здесь была!

Шепчущий, оправившись, издал новый звук – низкий, утробный гул, который тут же подхватили и исказили резонаторы цистерн. Гармоничный, пусть и скорбный, гул превратился в какофонию визжащих, скрежещущих нот. Звук бил по ушам, по вестибулярному аппарату. Лиру затошнило. Аглая, прижав руки к ушам, отступила к стене.

Лира, спотыкаясь, отбежала к центру зала, к краю самой большой цистерны. Вода падала вниз с оглушительным, теперь дисгармоничным рёвом. Она сжала перо в потной ладони. Оно горело. Она закрыла глаза, пытаясь отгородиться от ужасающего шума, от страха, от образа этой костлявой фигуры, методично стирающей мир.

Надежда. Гармония. Идея. Слова Аглаи метались в сознании. Она пыталась представить это. Неуклюжего, одержимого инженера Волошина, который верил, что можно очистить грязь красотой. Безумную, прекрасную веру. Она представляла, как медные трубы сияют, как резонаторы поют чистую, ясную ноту, как чёрная вода, послушная музыке, становится прозрачной…

Перо в её руке дрогнуло. Не так, как в Силосе – не лучом, а тонкой, звенящей струной, протянувшейся от её сердца в пространство. Она почувствовала, как натягивается невидимая связь между семью цистернами, между падающими струями воды.

И в этот миг Шепчущий увидел её. Не как девочку, а как источник этого зарождающегося, чуждого ему порядка. Он повернулся к ней, отбросив Аглаю. Его капюшон, наконец, слегка откинулся, и в тусклом свете Лира увидела… не лицо. Что-то вроде впадины, заполненной мерцающим, текучим песком, в котором плавали тёмные, как маковые зёрна, точки. Это было лицо-забвение.

– Прекрати шум, – прозвучало в её голове с невыразимой силой. – Ты портишь тишину.

Он направил на неё свою иглу. Звук от неё стал целенаправленным, тонким, как лезвие бритвы. Лира почувствовала, как он впивается в её память о сегодняшнем утре, пытаясь выдернуть её, как нитку из ткани. Образ Марка, передающего карту, начал бледнеть.

Паника захлестнула её. И в панике она не стала думать о гармонии. Она сделала то, что пришло инстинктивно. Она вскрикнула – не от страха, а от ярости. От ярости за то, что это существо смеет трогать её воспоминания. И вместе с криком она толкнула через перо всё, что чувствовала – не надежду Волошина, а свою собственную, дикую, необузданную волю к жизни.

Перо вспыхнуло не серебристым, а ослепительно-белым светом. Луч ударил не в Шепчущего, а в ближайшую цистерну, в самую гущу падающей чёрной воды.

И произошло не то, что ожидал кто-либо.

Вода не стала чистой. Она не запела. Она взревела.

Гул цистерн, искажённый Шепчущим, внезапно синхронизировался с этим лучом воли. Хаотичный звук схлопнулся в один, чудовищно мощный, низкочастотный удар. Это был звук самой памяти, тяжёлой, грязной, живой, отказывающейся быть стёртой. Звук всей боли, всей грязи, всех потерянных надежд, которые десятилетиями текли сюда.

Шепчущий вскрикнул – на этот раз физически, звуком, похожим на лопнувшую гидравлическую линию. Его инструмент треснул. Фосфоресцирующий туман взметнулся и начал рассеиваться. Гладкая, мёртвая аура вокруг него затрещала, не выдержав напора этой сырой, непричесанной, дикой памяти места.

– СЛИШКОМ ГРОМКО! – пронеслось в головах, полное настоящего, животного страха. Существо, питавшееся тишиной и порядком, не могло вынести этого катарсиса шума.

Оно отступило. Не плавно, а задом, спотыкаясь о груды мусора, его тряпье-водоросли цеплялись за ржавые трубы. Ещё один рёв из цистерн, и Шепчущий, издав последний жалобный писк, растворился в темноте бокового тоннеля, оставив после себя лишь запах озона и сырой глины.

Гул стих так же внезапно, как и возник. Воцарилась тишина, но теперь это была не тишина забвения, а тишина после бури. Звон в ушах. Лира опустилась на колени, дрожа всем телом. Перо в её руке погасло, став тяжёлым и холодным, как кусок свинца.

Аглая подбежала к ней, её лицо было бледным, но в глазах горело нечто вроде уважения.

–Что ты сделала? – прошептала она.

–Я… я не знаю. Я просто не дала ему забрать у меня память. Я… вскричала.

–Ты вложила в перо свою волю. Свою личную, живую память. Это было опасно. Но… эффективно. – Аглая помогла ей подняться. – Он ушёл. Но ненадолго. Он вернётся с подкреплением, когда оправится. Нам нужно спешить. Теперь, когда его влияние ослабло, эхо должно проявиться яснее.

Лира, всё ещё не в силах говорить, кивнула. Она посмотрела на цистерны. Они снова гудели, но теперь их гул был другим. Не скорбным и не искажённым. Он был… собранным. Семь нот, пусть и тихих, звучали в стройном, печальном, но завершённом аккорде. И в центре этого аккорда, в самом воздухе над падающими струями воды, начало проявляться слабое, пульсирующее свечение.

Второе эхо не было в предмете. Оно было в самой музыке, которую теперь, наконец, можно было услышать.