Читать книгу Книга первая: Хранитель Эхо - - Страница 11

Путь к Измаилу лежал через такие закоулки Старой Пристани, что, казалось, сама география города сдавалась здесь, уступая место хаосу ржавчины, гнили и забытых намерений. Аглая шла впереди, свёрток с книгой прижатым к груди, как щит. Лира следовала за ней, и каждый шаг отзывался в ней эхом. Здесь, среди полуразрушенных сараев и завалов битого кирпича, «тихие зоны», о которых говорила Аглая, чувствовались кожей. Одни участки были просто пустыми, выцветшими. Другие – и это было хуже – фальшиво-яркими. Заброшенная конюшня, например, источала навязчивый, приторный запах сена и пота, будто память лошадей так и не смогла улетучиться и теперь гнила на месте.

– Он живёт там, – указала Аглая на конец тупика, упиравшегося в высокий, слепой торец бывшего зернохранилища. Казалось, дальше идти некуда. Но, присмотревшись, Лира разглядела не дверь, а прореху. Рваный, неровный проём в кирпичной кладке, затянутый изнутри чем-то тёмным, похожим на кожу или толстый, просмолённый брезент. Над проёмом на гвозде висела ржавая табличка с едва читаемой надписью, выцарапанной от руки: «Здесь не стучат. Входят только забывшие дорогу назад».

Лира сглотнула. Аглая, не колеблясь, отодвинула тяжёлый полог.

Внутри пахло не плесенью, а густой, сложной смесью запахов: старый клей, дубильная кислота, воск, пыль, сухие травы (та самая горьковатая полынь) и под ней – острый, едкий химический запах, от которого щипало в носу. Воздух был тёплым, сухим и неподвижным, как в гробнице.

Мастерская, если это можно было так назвать, была лабиринтом. Она располагалась не в одном помещении, а в нескольких связанных между собой каморках и нишах бывшего хранилища. Всё было завалено, завешано, заставлено. Но не хаотично. Это был упорядоченный, чудовищно сложный порядок безумца.

Полки, сколоченные из ящиков и досок, гнулись под тяжестью книг в потрёпанных переплётах. Но это были не просто книги. Многие из них были разрезаны, расчленены. Корешки лежали отдельно от блоков, разрозненные страницы висели на бельевых верёвках, как стыдливое бельё, покрытые непонятными пометками. Повсюду были разложены инструменты: ножи для резки бумаги с причудливо изогнутыми лезвиями, кисти, иглы с длинными ушками, мотки разноцветной нити, чаши с засохшим клеем и красками.

А в центре этого бумажного склепа, за столом, освещённым слепящим глазком газовой горелки, сидел Старик.

Измаил Кроули был похож на своего жилища – высохший, скрученный, но полный скрытой энергии. Его волосы, когда-то тёмные, а теперь цвета пепла и ржавчины, торчали пучками. Лицо было изрезано глубокими морщинами, как старый переплёт, но глаза… Глаза за толстыми линзами в стальной оправе были яркими, острыми, безжалостно-внимательными. Они вспыхнули, когда упали на вошедших, но в них не было ни удивления, ни страха. Было лишь холодное, оценивающее раздражение.

Руки его, те самые руки «пахнущие старым клеем и печалью», не остановились. Пальцы, длинные, костлявые и невероятно ловкие, сшивали что-то на столе. Не книгу. Казалось, он сшивал два куска темной, грубой ткани, но под пальцами ткань издавала тихий, сухой шелест, похожий на шёпот.

– Архивариус, – произнёс он. Голос был низким, скрипучим, как несмазанная дверь. – Выбралась из своей золотой клетки? И привела птенца. Заблудились?

– Мы нашли дорогу, Измаил, – спокойно ответила Аглая, делая шаг вперёд. – И принесли тебе кое-что.

Она положила свёрток на край стола, не загораживая ему свет. Руки старика замерли на мгновение. Его взгляд скользнул по коричневой бумаге, и Лира увидела, как в его глазах что-то дрогнуло. Не нежность. Скорее, ярость. И… голод.

– Убирай свою подачку, – прошипел он. – Я не нищий. И не участвую в ваших играх с мумиями.

– Это не игра, Измаил. И это не мумия. Это – вопрос. И просьба о помощи.

– От кого? – старик язвительно скривил губы. – От мёртвых? Они просить не умеют. Они только шепчут. Мешают.

– От Кассии Веландры, – тихо сказала Аглая.

Воздух в мастерской содрогнулся. Не физически. Но все запахи вдруг стали острее, тень от газовой горелки заплясала на стене. Измаил откинулся на спинку своего скрипучего стула, и впервые его бесстрастная маска дала трещину. В глазах промелькнуло что-то неуловимое – признание? Боль?

– Кассия… – он произнёс имя так, будто пробуя на вкус давно забытый, горький плод. – Она… стёрта. Её нет. Не должно быть голоса. Не должно быть просьб.

– Есть эхо, – сказала Лира, неожиданно для себя. Голос её прозвучал тонко, но чётко в тяжёлом воздухе. – Я его спасла. Оно говорило со мной. Оно сказало искать тебя.

Измаил медленно, будто с болью в суставах, повернул голову к ней. Его взгляд, увеличенный линзами, был невыносимым. Он сканировал её, будто видя не лицо, а внутренности, узоры памяти, шрамы и свет.

–Ты, – пробормотал он. – Маленькая Веландра. Дитя стёртых. В тебе… шум. Громкий, неаккуратный шум. Как у неё.

– Она сказала, ты знаешь узоры, – продолжила Лира, чувствуя, как под этим взглядом хочется сжаться в комок, но она держалась. – Сказала, ты укажешь к воде, что помнит песню.

Измаил засмеялся. Сухой, короткий звук, похожий на треск ломающейся кости.

–Узоры… Да, я знаю узоры. Узоры дыр. Узоры пустот. Я их латаю. – Он ткнул пальцем в свою работу на столе. Теперь Лира разглядела: это были не куски ткани, а страницы из совершенно разных книг, сшитые вместе грубой, чёрной нитью. Текст на них был разным, нестыкующимся, но он создавал новый, уродливый смысл. – Видишь? Это – память. Разорванная, разрозненная. Я беру клочья и делаю из них… новую правду. Некрасивую, но целую. А вы… – его голос снова стал ядовитым, – вы свои клочья прячете в склянки. Как варенье. Чтобы любоваться. Вы не лекари. Вы коллекционеры трупов.

– Мы спасаем то, что ещё можно спасти! – вспыхнула Аглая. – Прежде чем Забвение пожрёт всё без остатка!

– Забвение?! – Измаил вдруг вскочил, и его тень, гигантская и уродливая, метнулась по стеллажам. – Вы до сих пор не поняли? Забвение – это не монстр из-под кровати! Это симптом! Это лихорадка больного мира! А вы боретесь с температурой, засовывая градусник в сосуд! Вы лечите следствие, игнорируя болезнь!

Он тяжело дышал, его худые плечи ходили ходуном. Потом он махнул рукой и снова рухнул на стул.

–Кассия… хоть она была упрямой и шумной, но она чувствовала. Она и её муж… они пытались добраться до причины. До Разлома. И посмотрите, что с ними стало. Их стёрли. Превратили в предостерегающую картинку для таких же глупцов, как вы.

– Они оставили эхо, – настойчиво повторила Лира. – Они оставили ключи. Мама сказала, ты укажешь путь. Значит, она верила, что ты поймёшь.

Измаил долго смотрел на свёрток на столе. Казалось, он ведёт немую войну с самим собой. Наконец, он резко дёрнулся вперёд, сорвал коричневую бумагу. Вишнёвый переплёт с узлами лежал перед ним в круге света.

Он не открыл его. Он положил на книгу свои руки – те самые, пахнущие клеем и печалью – и закрыл глаза.

–«Геометрические иллюзии» … – прошептал он. – Глупость. Детские каракули. Попытка нарисовать боль, которую нельзя нарисовать.

Но его пальцы гладили тиснёный узор с нежностью, которой Лира не ожидала.

–Вода, что помнит песню… – пробормотал он, будто разгадывая ребус. – В Дыме нет песен. Только гул. И ржавая вода. Но… есть одно место. Где вода пыталась петь. И её заставили замолчать.

Он открыл глаза. В них не было доброты. Была холодная, клиническая заинтересованность учёного, рассматривающего интересный образец.

–Старые очистные сооружения. На самом севере, где Чёрнилка впадает в городскую систему тоннелей. Там был проект… аэрации. Очистки воздухом и звуком. Инженер-романтик, верил, что можно заставить воду чистить себя музыкой определённых частот. Построил каскад цистерн с медными резонаторами. – Измаил усмехнулся. – Проект провалился, конечно. Вода сгнила, резонаторы украли. Но место… место сохранило попытку. Память о несбывшейся песне. Если ваше эхо указывает туда… значит, там застрял ещё один обломок ваших родителей. Обломок идеи. Наивной, глупой, шумной идеи.

Он отодвинул от себя книгу, будто она обожгла его.

–Вот ваш путь. Теперь убирайтесь. И заберите этот… памятник моему безумию. Он мне больше не нужен.

– Ты не пойдёшь с нами? – спросила Аглая.

–Зачем? Чтобы смотреть, как вы будете нырять в сточную яму в поисках призрака мелодии? У меня есть работа. – Он снова взял в руки иглу. – Мир разорван. Его нужно сшивать. Пусть и криво. Пусть и чёрными нитками. Но это честнее, чем ваше консервирование.

Лира понимала, что это всё, что они получат. Он не союзник. Он – ориентир. Обиженный гений, который предпочёл латать реальность в одиночку, презирая тех, кто пытается спасать её красоту.

Аглая молча взяла книгу, снова завернула её. Они повернулись к выходу.

–Измаил, – перед тем, как отодвинуть полог, сказала Аглая. – Охотники. Они уже интересуются библиотекой. Кто-то трогал эту книгу до нас.

Старик не поднял головы.

–Пусть интересуются. У меня здесь… свои охотники. На потери памяти. И мои ловушки потоньше будут их теней.

Это прозвучало как предупреждение и как прощание. Они вышли в тусклый свет дня, оставив за собой царство бумаги, склепа и горькой, одинокой правды. У них было направление. Очистные сооружения. Вода, которая пыталась петь.

И пока они шли прочь, Лира заметила на ржавой водосточной трубе над мастерской Измаила сидящую стеклянную птицу. Она смотрела не на них, а на затянутый кожей проём. И кивнула, один раз, будто отдавая дань уважения хозяину этого странного, печального места.