Читать книгу Книга первая: Хранитель Эхо - - Страница 2

Дождь, начавшийся пять дней назад, прекратился под утро. Он не закончился решительно, с разрывом туч и покаянным лучом солнца. Он просто иссяк, сник, оставив после себя мир, вымокший насквозь. Воздух в своей тяжелой сырости напоминал отжатое полотенце. Каждая поверхность в городе Дыме отдавала влагу с неохотной медленностью: кирпичи стен темнели заплатами, жестяные крыши сараев продолжали тихо всхлипывать редкими каплями, а булыжники мостовой блестели, как слепые глаза лягушек.

Лира проснулась от ощущения холода в кулаке. Не наружного – окно в ее мансарде было плотно закрыто, а на столе, под стеклянным колпаком, тикали карманные часы тети Аглаи – а внутреннего. Холода, идущего из самого центра ладони, где всю ночь, даже во сне, она сжимала металлическое перо. Оно лежало у нее под подушкой, завернутое в носовой платок, но его присутствие было осязаемо, как пульс второго сердца. Туповатая, чуть вибрирующая тяжесть.

Она разжала пальцы. Перо, тусклое и непримечательное при дневном свете, не сделало ничего волшебного. Не вспыхнуло, не начертало слов в воздухе. Оно просто было. И все же, касаясь его холодного ствола, Лира чувствовала легкое покалывание, как будто она держала не письменный прибор, а спящую осу.

Она встала и подошла к слуховому окну. Мансарда была ее крепостью, ее царством хаоса, упорядоченного детской логикой. Книги, принесенные тетей, лежали не на полках, а жили своей жизнью: стопками у кровати, веером на старом сундуке, один том по истории помповых машин служил подставкой для кривого горшка с геранью. В воздухе пахло пылью, старой бумагой, сушеной лавандой из мешочков, которые Аглая раскладывала против моли, и вечным, неуловимым запахом заводского дыма, просачивающимся сквозь любые щели.

Лира прижалась лбом к холодному стеклу. Ее мир – крыши Дыма – простирался вниз, террасами уступая под гору к реке. Трубы фабрик, даже в это воскресное утро, продолжали изрыгать серовато-желтый дым, который медленно растекался по небу, превращая его в грязный потолок. Где-то внизу, на Грязном рынке, уже начиналось движение, доносящееся смутным, приглушенным гулом. Но здесь, в их переулке, царила тишина. Не та живая, настороженная Тишина, которая обитала в доме, а обычная, утренняя, сонная.

И тут она ее увидела.

На сером, подгнившем заборе, отделявшем их крошечный дворик от такого же крошечного дворика соседей, сидела птица.

Первая мысль Лиры была простой: «Сойка?». Но сойки в Дыме не водились, разве что на выцветших картинах в библиотеке. Вторая мысль: «Она ранена?». Птица сидела слишком неподвижно. Но нет, не ранена. Она была… не такая.

Лира протерла стекло рукавом ночной рубашки. Туманный налет конденсата исчез, и картина стала кристально четкой.

Птица была сделана из стекла.

Не из хрусталя, не из дорогого богемского стекла, которое показывали в витрине ювелира на Центральной улице. Оно было простым, почти грубым, но абсолютно прозрачным. Солнце, наконец-то пробившееся сквозь пелену дыма и туч, ударило под низким углом, и птица вспыхнула. Она не просто отразила свет – она его впустила внутрь, пронизала им каждую свою молекулу, и заиграла, засверкала, рассыпала по грязным доскам забора, по пожухлой крапиве у его подножья, по влажной земле целый калейдоскоп крошечных радуг. Они дрожали, переливались, оживляли унылый пейзаж так, как не смогли бы оживить ни цветы, ни яркая краска.

Это было волшебство. Тихое, хрупкое, но неоспоримое.

Лира застыла, затаив дыхание. Она боялась, что малейшее движение спугнет это видение. Но птица не улетала. Она сидела, повернув голову так, что один ее стеклянный глаз (или то, что имитировало глаз – углубление с темной точкой внутри) был направлен прямо на ее окно. Казалось, она ждала.

Девушка отскочила от окна, сорвала с вешалки платье цвета вылинявшей сирени и натянула его через голову. Пальцы плохо слушались, путались в завязках фартука. Она надела толстые шерстяные чулки, спустила с лестничных перил задумчиво висевшие там грубые ботинки и, не застегивая их как следует, на цыпочках, словно вор, понеслась вниз по узкой лестнице.

Дом спал. Или делал вид. Тетя Аглая, скорее всего, уже была на кухне – она вставала с петухами, даже если петухов в Дыме не было слышно за грохотом машин. Но дом – само здание, его старые балки, скрипучие половицы, обои с выцветшими розами – дышал медленно и глубоко, погруженный в свою вековую дрему. Тишина висела в воздухе, густая, как кисель. Лира чувствовала, как она обволакивает ее, пытается замедлить ее шаг, внушить осторожность. Но любопытство было сильнее.

Она проскочила мимо приоткрытой двери в гостиную, где стояло пианино с пожелтевшими клавишами, мимо темного проема кабинета, откуда всегда пахло кожей переплетов и какой-то горьковатой травой, и впорхнула в крошечную прихожую. Дверь на улицу была тяжелой, дубовой, с железной задвижкой. Лира толкнула ее плечом – дверь с неохотным скрипом поддалась, впустив порок холодного, влажного воздуха.

Дворик был таким, каким она его оставила вчера: мощеный неровным камнем, с покосившимся сарайчиком для угля и одинокой яблоней, которая уже лет пять как не цвела. Но теперь в его центре, на заборе, горел живой огонь.

Лира медленно, ступая так, будто боялась разбить землю, приблизилась.

Птица была еще прекраснее вблизи. Она видела теперь тончайшую работу: каждое перышко на ее груди было выдуто отдельно, образовывая сложный, переливчатый узор. Крылья, сложенные вдоль туловища, были не просто пластинами, а множеством тончайших слоев стекла, создававших иллюзию пуха и силы. Клюв – острый, ясный. А глаза… У нее действительно были глаза. Не просто углубления, а крошечные сферы из какого-то темного, дымчатого стекла. И в них, казалось, теплился интеллект. Осознанность.

– Здравствуй, – прошептала Лира, не ожидая ответа.

Птица повернула голову на другой бок. Механизм? Нет. Движение было слишком плавным, слишком естественным. Она изучала девочку.

Лира осторожно протянула руку. Расстояние между кончиками ее пальцев и сверкающим крылом сокращалось. Сантиметр. Полсантиметра. Она почувствовала не холод стекла, а странное, легкое покалывание в воздухе, как перед грозой, когда волосы встают дыбом. Электричество статики. Или что-то иное.

Она коснулась.

Стекло было… теплым. Теплым, как живая плоть, отдохнувшая на солнце. Под ее пальцем оно не казалось твердым – оно чуть поддалось, затрепетало, словно покрытое невидимым пухом. Лира ахнула и отдернула руку. Птица не улетела. Она открыла клюв.

Звука не последовало. Ни щебета, ни чириканья. Но в голове у Лиры, ясно и отчетливо, всплыл образ:

Высокое, узкое здание из красного кирпича, уходящее в небо. Не фабричная труба, а что-то иное – элеватор. Силос. Один из тех, что стояли на самой окраине Дыма, у старой, заброшенной пристани. Вокруг него – пустыри, заросшие бурьяном и усеянные осколками бутылок. С неба накрапывает мелкий, противный дождь. И чувство… чувство острой, тоскливой потери. Как будто в этом месте забыли что-то очень важное. Что-то, что зовет.

Образ рассеялся так же быстро, как и появился. Но ощущение осталось – холодный комок в груди, знакомое щемление, которое она иногда чувствовала, глядя на старые фотографии незнакомых людей.

Птица, передав послание, будто ожила окончательно. Она взмахнула крыльями – не для полета, а как бы разминая их. И снова тишина. Ни малейшего шороха. Она была призраком, фантомом, сделанным из света и тишины. Затем она спрыгнула с забора – не полетела, а именно спрыгнула, превратившись в сверкающий шарик, – и покатилась по мокрым камням двора к калитке. Там она остановилась, слегка подрагивая, ожидая.

Она звала Лиру следовать за ней.

– Лира! Иди завтракать, простудишься! – из дома донесся голос тети Аглаи. Он звучал ровно, как всегда, но где-то на самой глубине, в подтексте, дрожала тончайшая струна тревоги.

Лира посмотрела на сверкающий шарик у калитки, потом на дверь дома, из которой тянуло запахом подгоревшей овсянки и теплом печки. Мир разделился на две части: привычную, серую, безопасную – и ту, что манила блеском и тайной. Она сделала шаг к дому. Шарик у калитки покатился на месте, словно волнуясь. Она остановилась.

«Первое Воспоминание должно быть возвращено. Ищи Стеклянных птиц в городе Дыма. Они укажут путь к первому эху».

Слова, рожденные пером, вспыхнули в ее памяти ярче, чем солнечный зайчик от стеклянной птицы. Это был не просто сон. Это было задание. Поручение. И, возможно, ключ к тому, кем были ее родители и почему они позволили себя стереть.

Лира глубоко вздохнула, подтянула чулки, нагнулась и намертво зашнуровала ботинки. Действие было наполнено странной решимостью. Она повернулась к калитке.

– Иду! – крикнула она в дом, и ее голос прозвучал чуть выше обычного. – Я… я подышу воздухом перед завтраком!

Не дожидаясь ответа, она выскользнула во двор, щелкнула щеколдой калитки и шагнула на узкую, вымощенную булыжником улицу переулка Глухого Колокола. Шарик, увидев ее, плавно покатился вперед, по направлению к реке и темным силуэтам дальних фабрик.

Охота началась.