Читать книгу Книга первая: Хранитель Эхо - - Страница 15

Часть 1: Бремя пустоты в кармане

Темнота под землёй была не абсолютной. После безумного бега, после того как звуки погони окончательно растворились в грохоте отдалённых водостоков, наступила новая темнота – тихая, измождённая, пронизанная слабыми, больными отсветами. Гниющая древесина где-то фосфоресцировала бледно-зелёным. Стенки трубы, по которой Лира выползла, были покрыты каким-то слизнями, мерцавшими, как тусклые звёзды в чёрном небе. Это был свет распада, свет забвения в процессе работы. Он не освещал путь, а лишь подчёркивал ужас окружения.

Лира прислонилась к холодной, мокрой стене, судорожно ловя воздух. Горло саднило, в боку кололо. Светильник Безмолвия погас – видимо, заряда хватило только на время активного использования. Он был теперь просто тяжёлой железной безделушкой в её руке. Единственным источником живого света было эхо в шёлковом мешочке на её запястье. Его перламутровые пульсации были слабы, но упрямы. Они отбрасывали на стены призрачные, пляшущие тени.

Она была одна. Осознание этого ударило не сразу. Сначала был животный страх, инстинкт бегства. Потом – леденящая, тошнотворная пустота на месте воспоминания о Марке. А теперь, в этой гнетущей тишине, пришло понимание: тёти Аглаи нет рядом. Не будет её спокойного, твёрдого голоса, её решений, её защиты. Последнее, что Лира слышала – её крик: «Беги к Измаилу!»

Измаил. Переплётчик, который их презирал. Единственная ниточка.

Лира заставила себя думать. Она была в неизвестной ветке коллектора. Вода здесь текла не потоком, а редкими, грязными каплями, падающими в стоячие лужи. Воздух пахло металлической пылью и чем-то кислым, как уксус. Она попыталась вспомнить схему, которую показывал Марк, но карта в её голове была размытой, лишённой деталей. Она помнила, что «Аудитория» была на севере. А мастерская Измаила – на Старой Пристани, что на юго-востоке. Значит, нужно было двигаться вниз по течению? Но течение здесь было едва уловимым.

Она потрогала перо на груди. Оно было холодным и молчаливым. Она попыталась настроиться на него, как учили: пассивно, слушая. Но вместо тонких вибраций памяти места её накрыла волна собственного страха и одиночества. Она слишком громко звучала внутри себя, чтобы услышать что-то извне.

Тогда она посмотрела на мешочек с эхом. Оно пульсировало ровно, как маленькое, светящееся сердце. И вдруг она подумала: а что, если само эхо может быть проводником? Не к следующему эху, а к… к сочувствию? Измаил знал Волошина. Он помнил его проект. Может, эхо этой идеи отзовётся на того, кто с ней соприкасался?

Это была безумная надежда. Но другой у неё не было.

Лира осторожно развязала шнурок и высыпала светящееся содержимое мешочка себе на ладонь. Это не была материальная субстанция. Это был сгусток света, тёплый и упругий, как мыльный пузырь, который не лопался. Внутри него мерцали крошечные, сложные узоры – визуализация той самой семинотной гармонии.

Она поднесла его к своему перу, не знаю, что ожидает. Перо не отреагировало. Тогда она, зажмурившись, попыталась вложить в эхо вопрос: Где тот, кто помнит тебя? Где Измаил?

Эхо не ответило словами. Оно… зазвучало тише. Его внутренний свет сместился, и один из семи узоров – тот, что соответствовал самой низкой ноте, – начал светиться ярче других. И почувствовался… толчок. Слабый, как дуновение, но направленный. Не вдоль тоннеля, а вбок, в каменную стену.

Лира уставилась на стену. Это был сплошной, старый кирпич. Но эхо явно тянуло туда. Она подошла ближе, прижала ладонь со светящимся сгустком к влажной поверхности. И тогда она почувствовала. Не рукой. Тем самым новым, испуганным чутьём, что обострилось в подземелье.

За стеной была не земля. Там была пустота. Не физическая пустота, а пустота забвения. Своего рода шрам, тоннель в памяти места, где когда-то что-то было, а теперь осталась лишь выглаженная, стерильная дыра. И эта дыра вела… куда-то.

«Он знает другой выход», – сказала Аглая. Измаил, латающий пустоты. Может, он не только латал, но и пользовался ими? Как червоточинами в сырной головке реальности?

Мысль была пугающей. Но позади была тьма, полная охотников. Впереди – непроходимые лабиринты. А здесь – направление.

Лира огляделась, ища что-то, чем можно было бы работать. Её взгляд упал на груду мусора в углу: обломки кирпича, палку, тряпку. Ничего полезного. Она снова посмотрела на перо. Оно все ещё молчало. Но что, если… что, если не пытаться активировать память камня, а попробовать взаимодействовать с самой пустотой? С отсутствием памяти?

Это противоречило всему, чему её учили. Память – это сила. Пустота – это враг. Но Измаил говорил, что пустота имеет узор. И её эхо тянуло именно к узору пустоты в стене.

Она сделала глубокий вдох, прижала сгусток эха к стене в том месте, где чувствовала «шрам», и направила острие пера не на кирпич, а на само эхо, на тот яркий узор низкой ноты. Она не вкладывала силу. Она, наоборот, попыталась снять с пера его собственную, природную склонность к памяти. Представить, что оно становится не ключом, а… пробкой. Инструментом тишины, вроде Светильника Безмолвия, но тоньше.

Перо дрогнуло. Не так, как раньше. Оно не стало тёплым. Оно стало… нейтральным. Безразличным. Из его острия не полился свет, а, казалось, потянулась тончайшая нить тени, которая коснулась светящегося узора на эхе.

И произошло нечто парадоксальное. Яркий узел на эхе не погас. Он стал резче, чётче, но при этом потерял связь с остальным узором. Он будто выделился, стал самостоятельным. А стена перед ним… не растворилась. Она стала призрачной. Не прозрачной, а нереальной. Кирпичи потеряли текстуру, глубину. Они выглядели как плоская декорация, нарисованная на чёрном бархате. И в центре этой декорации зияла дыра. Не пролом. Дыра в самой реальности. Чёрный, бездонный, идеально круглый проём диаметром с тарелку.

Из него не пахло ничем. Абсолютно. Это было самое пугающее.

Эхо на её ладони потянулось к этой дыре. Узор-ключ вибрировал.

Лира понимала, что это ловушка. Это могло быть прямой дорогой в пасть какому-нибудь Пожирателю Эха. Но крик Аглаи звучал в ушах: «Беги к Измаилу!»

Она не полезла в дыру сама. Она сделала следующее: осторожно, словно поднося угощение дикому зверю, поднесла сгусток эха прямо к чёрному кругу.

Эхо коснулось края дыры – и мгновенно было втянуто внутрь без малейшего звука. Свет исчез. Но связь не прервалась. Лира чувствовала слабый, нитевидный след, тянущийся от неё через дыру. Эхо было там, по ту сторону. И оно звало.

Она засунула руку в отверстие. Ожидала холода, боли, отсечения конечности. Но ничего. Рука исчезла по локоть в идеальной черноте, но она всё ещё чувствовала её. Было ощущение… пустоты. Не вакуума, а отсутствия всего: температуры, сопротивления, времени.

Собрав всю свою волю, Лира шагнула вперёд, в дыру.

Мир перевернулся. Вернее, его не стало. Не было ощущения движения. Был мгновенный переход из одного состояния в другое: из холодного, вонючего, тёмного тоннеля – в сухое, тёплое, тускло освещённое пространство, пахнущее кожей, клеем и полынью.

Она стояла посреди мастерской Измаила Кроули. Прямо перед его рабочим столом.

Старик не вздрогнул. Он даже не поднял головы от своей работы – он сшивал что-то, похожее на пергаментный свиток с куском выцветшей кожи. Его длинные, костлявые пальцы двигались с гипнотической точностью.

– Намусорила, – сухо произнёс он, не глядя на неё. – Притащила в мою чистоту шум и влагу с подземки. И потратила ценный фрагмент резонанса, чтобы пройти через дыру, которую я зашивал три месяца. Глупо.

Лира, всё ещё не веря, что она здесь, спаслась, могла только выдохнуть:

–Тётя… Аглая… она…

–Задержала гостей. Знаю. Слышал всплеск. Грубый, топорный, но эффективный. – Он наконец оторвал взгляд от работы и посмотрел на неё через толстые линзы. Его глаза были красными от усталости, но также беспощадно остры. – Она жива. Пока. Иначе ты бы не стояла здесь. Ты бы уже стала частью фона. Садись. Ты мешаешь свету.

Он кивнул на табурет в углу. Лира, почти падая от слабости, послушалась. Она сидела и смотрела, как его игла входит и выходит, сшивая не сшиваемое, и чувствовала, как внутри неё что-то дикое и дрожащее наконец начинает затихать. Она была в логове затворника. В безопасности. На время.

И только теперь она позволила себе осознать всю глубину своей потери. Не только пустоту на месте воспоминания о Марке. Но и тяжесть того, что она оставила там, в темноте. И холодное знание: чтобы двигаться дальше, ей придётся научиться понимать узоры не только памяти, но и забвения. И учителем будет этот странный, злой старик, который ненавидел всё, во что она верила.

Часть 2: Уроки латания

Мастерская поглотила её – не тепло, а статичное, сухое тепло забвения о времени. Тиканье часов, которое она смутно помнила из дома, здесь отсутствовало напрочь. Было только тихое шуршание иглы, скользящей сквозь пергамент, да собственное, ещё учащённое дыхание Лиры. Она сидела на табурете, вцепившись в его края побелевшими пальцами, и смотрела, как руки Измаила творят своё невозможное ремесло.

Свет от газовой горелки выхватывал из полумрака лишь стол и часть его лица. Остальное – полки с разобранными книгами, висящие, как шкуры, страницы, банки с неясным содержимым – тонуло в коричневатых сумерках. Воздух был густ от запахов, но теперь, когда паника начала отступать, Лира различала в них ноты: не только кожу и клей, но и запах сушёных трав (полынь, мята, что-то ещё, горькое), запах озона (как после её схватки с Шепчущим, но приглушённый), и под всем этим – сладковатый, неприятный запах тления, который, однако, не исходил ни от чего конкретного. Это был запах самой пустоты.

– Ты прожгла дыру в моей работе, – сказал Измаил, не поднимая головы. – Идиотский, расточительный метод. Использовать эхо гармонии как отмычку для разрыва. Это всё равно что играть на скрипке Страдивари, чтобы вышибить дверь.

– Я… я не знала, как иначе, – прошептала Лира. Голос звучал хрипло, чужим. – Они были везде.

– Они всегда везде. Ты просто привлекла их внимание своим шумом. – Он отложил иглу, снял очки и протёр их краем рукава. Его глаза без линз казались меньше, старше, но не менее пронзительными. – Твоя тётя… Аглая. Она использовала последние остатки памяти дома. Глупо, но эффективно. Это дало тебе время. Но и подписало ей приговор. Теперь они знают её вкус так же хорошо, как и твой. И дом опустел окончательно. Дважды сгоревший щит – это уже пепел.

Слова падали, как камни, в тишину комнаты. Лира почувствовала, как в груди что-то сжимается.

–Её… они её заберут?

–Заберут? Нет. Не так быстро. Они будут пытаться. Аглая – опытный Архивариус. Она знает, как запутывать следы. Но она ранена. И одна. Шансы… – Он не договорил, но смысл был ясен. – Теперь о тебе. Ты потеряла что-то. Да?

Лира кивнула, с трудом сглотнув ком в горле.

–Воспоминание. О друге. Оно стало… плоским.

–Показательно. Ты заплатила за мощный выброс своей личной валютой. Идиотский обмен. – Он снова надел очки. – С тобой теперь нельзя работать как с чистым Хранителем. Ты уже ранена. Дырявая. И через эти дыры может утекать не только твоя память, но и всё, к чему ты прикоснёшься. Ты стала риском.

Он говорил с холодной, почти хирургической прямотой. Не было ни жалости, ни осуждения. Был анализ дефектного инструмента.

–Значит… я не могу больше искать эхо?

–Не так. Значит, тебе нужно научиться латать. В первую очередь – себя. А потом, возможно, и другие дыры. – Он встал и, пошатываясь от долгого сидения, подошёл к одной из полок. Снял небольшой деревянный ящичек. – Твоё перо – инструмент для целой, плотной ткани памяти. Для работы с дырами, с пустотами, с разрывами нужен другой подход. И другая философия.