Читать книгу Книга первая: Хранитель Эхо - - Страница 14

Тишина после отступления Шепчущего была звенящей, насыщенной отзвуками только что отгремевшей битвы. Семь нот цистерн, наконец-то звучавшие в гармонии, создавали в сыром воздухе «Аудитории» странный, переливчатый узор. И в центре этого узора, над самой глубокой цистерной, висело свечение. Не искорка, как в сосуде матери, а нечто вроде звукового призрака. Полупрозрачное, мерцающее образование, похожее на завиток застывшего дыма или на абстрактное изображение звуковой волны. Оно пульсировало в такт аккорду, и с каждой пульсацией по зале пробегала слабая, но отчетливая вибрация.

– Это оно, – прошептала Аглая, подходя ближе. Её лицо в холодном свете фонаря было усталым, но сосредоточенным. – Эхо идеи. Эхо веры в гармонию. Оно не принадлежало твоим родителям лично, но… они знали Волошина. Поддерживали его безумный проект. Думаю, это эхо их солидарности с любой попыткой противостоять хаосу и грязи. Даже такой наивной.

Лира стояла, всё ещё дрожа от пережитого. Перо в её руке казалось инородным, чужим и тяжёлым. Оно больше не горело, не вибрировало. Оно было просто холодным куском металла. И внутри неё самой что-то изменилось. Было чувство… пустоты. Не физической усталости, а как будто какой-то ящичек в её сознании, который раньше был плотно набит, теперь оказался приоткрытым и слегка опустошённым.

–Я… я что-то потеряла, – тихо сказала она, не в силах понять, что именно.

Аглая обернулась, и её взгляд стал острым, диагностирующим.

–Что именно? Что ты помнишь о сегодняшнем утре? О Марке?

Лира зажмурилась, пытаясь вызвать в памяти образ. Карта на кухонном столе. Нервные пальцы Марка. Его слова о «тихой зоне» … Всё это было. Но было каким-то… плоским. Как иллюстрация в книге, а не пережитое событие. Она не чувствовала больше того щемящего чувства благодарности и вины перед ним. Эмоциональная окраска стёрлась.

–Я помню факты, – сказала она, и голос её прозвучал чужим. – Но не чувства. Это… это как читать отчёт.

Аглая тяжело вздохнула, и в этом вздохе была вся её тревога и горькое «я же говорила».

–Это цена. Ты вложила в перо свою собственную, живую память, свою эмоцию, чтобы противостоять Шепчущему. А он, в свою очередь, пытался выдернуть твоё воспоминание. В схватке часть твоего личного переживания… испарилась. Сгорела как топливо. Это необратимо, Лира. – Она подошла и положила руку ей на плечо. – Вот почему правила существуют. Вот почему нельзя действовать на эмоциях. Твоя память – это не бездонный колодец. И каждый такой акт делает тебя… менее тобой.

Лира смотрела на пульсирующий звуковой призрак. Цена за него оказалась её собственной, крошечной частичкой себя. Цена за эхо чужой солидарности – её личная солидарность с Марком стала бледной тенью.

–Что же теперь? – спросила она, и в её голосе прозвучала не детская обида, а взрослая, усталая горечь.

–Теперь мы забираем то, за чем пришли. И учимся на ошибке. – Аглая вынула из складок плаща не сосуд, а небольшой мешочек из тёмного, плотного шёлка. – Это не для жидкостей. Это для эфемерного. Для звука, для запаха, для намерения. Помни, как ты направляла луч? Теперь нужно сделать тоньше. Не толкать. Пригласить. Создать для эхо резонансную ловушку.

Лира взяла мешочек. Шёлк был прохладным и скользким. Она снова подняла перо, но теперь её движение было осторожным, почти робким. Она боялась своей собственной силы, своей потери.

–Сосредоточься не на своей воле, а на его природе, – направляла Аглая. – Оно – звук. Оно – гармония. Представь, что твоё перо – это камертон, который может спеть ту же ноту. Найди общий тон.

Лира закрыла глаза, отгораживаясь от мрака подземелья, от страха, от чувства утраты. Она слушала. Семь нот. Грустных, но чистых. Она искала среди них не самую громкую, а… самую устойчивую. Ту, что была фундаментом. Это была нота самой нижней, самой большой цистерны. Глубокий, бархатный гул, похожий на дыхание спящего гиганта.

Она направила перо на звуковой призрак и мысленно попыталась пропеть эту ноту. Не голосом. Всем своим существом. Представила вибрацию в горле, в груди, в костях.

Перо отозвалось. Не вспышкой, а тонким, едва слышным звоном. Высокой, серебристой нотой, которая идеально легла поверх гула, завершив его, сделав его цельным.

Звуковой призрак дрогнул. Он потянулся к перу, как железные опилки к магниту. Мерцающий завиток начал растягиваться, превращаясь в тонкую, светящуюся нить, которая потянулась к острию пера.

– Теперь мешочек, – тихо скомандовала Аглая. – Дай ему путь.

Лира, не прерывая мысленного «пения», поднесла шёлковый мешочек к перу. Светящаяся нить, коснувшись тёмной ткани, вдруг оживилась, завертелась и, как змейка, скользнула внутрь. Мешочек будто вдохнул – его стенки надулись, а затем сжались, приняв овальную форму. Внутри что-то мягко и ритмично пульсировало, отливая перламутровым светом.

Аккорд в зале не прервался. Но он изменился. Из него ушла… напряжённость. Ожидание. Теперь это был просто звук падающей воды – печальный, монотонный, естественный. Магия, державшая его особым образом, исчезла. Эхо было изъято.

Лира опустила руку. Мешочек с тёплым, пульсирующим содержимым висел у неё на ладони, привязанный к её запястью тонким шнурком. Вторая частица пазла. Добыта ценой части её самой.

–Быстро, – сказала Аглая, уже двигаясь к выходу. Её слух, обострённый годами опасности, уловил то, чего не слышала Лира. – Он возвращается. И не один.

Действительно, из дальних тоннелей, откуда скрылся Шепчущий, донёсся новый звук. Не шелест, а глухое, размеренное шарканье. И ещё что-то – лязг, похожий на волочение цепи. И холод – физический, пронизывающий холод, который начал наползать по тоннелю, конденсируясь инеем на ржавых трубах.

Они бросились бежать. Ноги вязли в жиже, спотыкались о скрытый под водой мусор. Светильник Безмолвия в руке Аглаи прыгал, выхватывая из тьмы куски стен, обвалившиеся своды, зияющие боковые ответвления, из которых, казалось, вот-вот выглянут чьи-то лица.

Погоня была слышна за спиной. Шарканье ускорилось. К нему добавился новый звук – тихое, ритмичное поскрипывание, как будто кто-то качался на ржавых качелях. И сквозь все эти звуки пробивался знакомый, ненавистный шёпот, теперь полный ядовитого торжества: «Оста-а-авьте шум… оста-авьте свет… останьтесь с нами… навсегда…»

Они выскочили из широкого тоннеля в более узкий, тот самый, по которому пришли. До выхода на поверхность оставалось, казалось, всего сто метров. Но прямо посередине этого отрезка, в луже стоячей воды, стояло что-то новое.

Это была не человекоподобная фигура. Это был сгусток холода. Бесформенная, колышущаяся масса, похожая на тень от облака, но материальная. От неё исходил такой мороз, что вода вокруг покрылась тонким ледком. Внутри этой массы плавали и сталкивались какие-то тёмные предметы – обломки кирпича, кости, ржавые банки – будто существо состояло из мусора и льда, скреплённых волей Забвения. Цепи, которые они слышали, тянулись от него в темноту боковых тоннелей, но их конца не было видно.

Ледяной Скрежет. Страж водостоков. Существо, не стирающее память, а замораживающее её. Консервирующее в вечном, неподвижном, стерильном холоде.

У него не было глаз, но они почувствовали его внимание. Весь холод сконцентрировался на них.

– Назад! – крикнула Аглая, но сзади уже слышалось шарканье и шепот. Они оказались в ловушке между двумя охотниками.

Лира в ужасе смотрела то на ледяной сгусток, медленно плывущий к ним, то в темноту за спиной, откуда вот-вот должен был появиться Шепчущий со своим «подкреплением». Мешочек с эхом на её руке пульсировал учащённо, тревожно.

Аглая сделала неожиданное. Она не стала искать брешь в стенах. Она схватила Лиру за руку и рванула её вбок, в одно из тех небольших, заваленных мусором ответвлений, которое они проскочили на пути сюда.

Это был тупик. Всего пять метров в глубину, заваленный обломками и капающий водой. Но Аглая знала, что делает. Она подбежала к самой дальней стене, к месту, где из шва между кирпичами сочилась струйка воды, и ударила по нему кулаком, в котором был зажат осколок кристалла из Архива.

– Дом! – крикнула она отчаянно, вкладывая в слово всю свою тоску и потребность. – Дай нам то, что осталось! Одну тень! Одну тень уюта!

Осколок вспыхнул и рассыпался в пыль. И на мгновение… на самое короткое, хрупкое мгновение… в ледяном, вонючем тупике пахнуло домашним теплом. Запахом воска, яблочного пирога и старой бумаги. Прозвучал обрывок мелодии с того самого пианино в гостиной. Это была последняя, самая слабая эманация памяти дома, которую Аглая вытянула, как ниточку.

Для людей это было лишь мимолётным воспоминанием. Для охотников, чьи чувства были настроены на память и её отсутствие, это был ослепляющий всплеск.

Ледяной Скрежет замер, его бесформенное тело затрепетало от противоречия: инстинкт велел заморозить этот яркий, тёплый след, но сам след был таким чуждым, таким «шумным», что вызывал замешательство. Шепчущий, появившийся в основном тоннеле в сопровождении двух более мелких, похожих на сгорбленных тенистых гончих, издал визгливый звук отвращения.

Этого мига замешательства хватило. Аглая, используя последние силы, впихнула Лиру под низко нависающую, полуразрушенную трубу, которая вела в соседний коллектор – не к выходу, а глубже, в другую ветку.

–Ползи! Не оглядывайся!

Лира поползла, царапая колени и локти о ржавый металл. За спиной она слышала яростный, дисгармоничный вой Шепчущего, лязг цепей Ледяного Скрежета и последний, отчаянный крик Аглаи:

–Беги к Измаилу! Он знает другой выход!

Потом звуки стали удаляться, заглушаемые рёвом воды в каком-то новом, незнакомом тоннеле. Лира выползла в другой зал, меньший, и, не разбирая дороги, побежала наощупь, держа перед собой потухший Светильник Безмолвия, как оберег.

Она бежала, не зная куда, с одной мыслью в голове: она одна. Тётя осталась там, в темноте, между двумя охотниками. А у неё на руке пульсирует эхо, купленное ценой её собственной памяти. И теперь ей нужно идти к тому, кто их презирает, – к Измаилу Кроули, переплётчику пустот.

Она спасла эхо. Но потеряла часть себя и, возможно, единственного близкого человека. Подземная река Дыма приняла свою дань. И урок был усвоен куда страшнее, чем любая лекция в Архиве. Магия памяти не прощала ошибок. Она требовала оплаты наличными – кусочками собственной души.