Читать книгу Книга первая: Хранитель Эхо - - Страница 9

Утро после ночного визита охотника было серым и хрупким, как пепел после пожара. Лира проснулась от того, что дом не скрипел. Вместо привычных, успокаивающих звуков старых балок и потрескивающих половиц была пустота. Не тишина, а именно пустота – акустическая, эмоциональная. Дом, истощивший свою защитную память, стал просто коробкой из дерева и камня. В этом молчании было что-то беззащитное, голое, и Лира поняла чувство потери, о котором говорила Аглая. Они сожгли душу дома, чтобы спасти свою.

Спускаясь вниз, она увидела, что тётя уже на ногах. Аглая двигалась по кухне с неестественной, почти механической чёткостью, готовя завтрак. Её лицо было застывшей маской, но тени под глазами были гуще обычного, а в уголках губ залегла горькая складка.

–Ешь, – сказала она, не глядя, ставя перед Лирой тарелку. – Сегодня нам нужны силы.

– Тётя… дом…

–Я знаю. Чувствую. Но сейчас не время горевать о щите, который выполнил свою работу. Время искать меч. Или, в нашем случае, карту.

Она, наконец, посмотрела на Лиру, и в её взгляде была решимость, выкованная из страха и отчаяния.

–Ты сказала, что перо велело искать эхо. Мы нашли первое. Теперь оно должно указать на второе. Мы должны спросить его.

– Спросить? Как? – Лира отставила ложку. – Оно же… оно просто светится. И поёт колыбельную.

– Это эхо Кассии. Твоей матери. В нём не просто звук, Лира. В нём – её намерение. Её последняя воля, её любовь, её страх. Это сгусток осознанной памяти. Возможно, если мы правильно зададим вопрос, если ты… если ты подключишься к нему через перо не как к источнику энергии, а как к собеседнику, оно ответит. – Аглая говорила быстро, как бы убеждая себя. – Но это риск. Ты будешь не просто свидетелем чужого воспоминания, ты попытаешься вступить с ним в диалог. Это может быть… болезненно. И для эха, и для тебя.

Лира взглянула на дверь в подвал, за которой лежал Архив и сосуд с искоркой.

–Я должна попробовать. Оно звало меня. Помогало. Оно… хочет быть найденным.

Аглая кивнула, словно этого и ждала.

–Тогда после завтрака. И будь готова ко всему.

Архив встретил их не золотистым, а приглушённым, словно уставшим светом. Воздух был тяжёлым, будто и само это место знало о близости охотника. Сосуд с маминым эхом стоял на своём месте, но его свечение казалось Лире более трепетным, неуверенным.

Аглая поставила на стол перед сосудом два предмета: перо и маленькое круглое зеркальце в простой серебряной оправе.

–Зеркало – проводник для намерений, – пояснила она. – Оно отражает не только лицо, но и мысль. Сфокусируйся на вопросе в зеркале, направь на отражение свет пера. А я… я буду якорем. Буду держать тебя за плечо. Если что-то пойдёт не так, я дёрну тебя назад. Поняла?

Лира кивнула, глотая комок нервов. Она взяла перо. Оно всё ещё было прохладным, но теперь не ледяным. Оно отзывалось на её прикосновение слабой, едва уловимой вибрацией, будто настраиваясь.

Она села, поставила зеркало так, чтобы в нём отражался сосуд с его пульсирующей искоркой. Аглая встала за её спиной, положив твёрдую, тёплую ладонь ей на правое плечо.

–Вопрос должен быть простым и ясным. Не «где», а «кто» или «что». Память мыслит образами, а не координатами.

Лира глубоко вдохнула, выдохнула. Она подняла перо и направила его остриём не на сосуд, а на его отражение в зеркале.

–Мама, – прошептала она. – Помоги нам. Где искать следующее эхо? Что укажет путь?

Она сконцентрировалась, вкладывая в слова всё своё желание, всю свою тоску по ответу. Она представляла, как луч света от пера пронизывает стекло зеркала, касается отражённого света сосуда, создавая мост.

Сначала ничего. Потом перо дрогнуло. От его острия потянулась тончайшая серебристая нить света, коснувшаяся зеркальной поверхности. Отражение сосуда в зеркале исказилось, заплыло, как будто на него капнули водой.

И тогда в голове у Лиры не просто прозвучал голос. Он пришёл. Тёплый, живой, наполненный такой нежностью, что у неё перехватило дыхание. Но в нём была и усталость. Глубочайшая, вековая усталость.

«Совушка… моя девочка. Ты выросла. Ты пришла».

Слёзы мгновенно наполнили глаза Лиры. Она не видела образов, только чувствовала присутствие.

–Мама? – мысленно, едва дыша, позвала она.

«Я… я не могу долго. Это трудно. Слушай. Забвение – это не хаос. У него есть узор. Паутина. Тот, кто помнит узоры… он знает, где нити рвутся».

В голосе, вернее, в мысли матери, появилось напряжение, как будто она тащила что-то тяжёлое из глубины.

–Кто? Кто помнит узоры? – мысленно вложила в перо Лира.

«Искатель… среди книг. Тот, кто латает пустоты. Его руки… его руки пахнут старым клеем и печалью. Он прячется в переплёте… между страниц утраченных слов. Найди его. Он укажет… к воде, что помнит песню».

Мысль стала рваться, дробиться.

«Берегись теней… они теперь знают твой вкус… Люблю… помни, что любовь… это тоже узор… самый прочный…»

Голос оборвался, сменившись взрывом статики, боли и света. В зеркале отразилась не искорка, а мимолётный, искажённый образ: пара рук, старых, в пятнах, ловко сшивающих толстый кожаный переплёт. Запах – кожи, пыли, окислившегося металла и горьковатой полыни. И чувство – одиночество, такое глубокое, что оно стало тихим, привычным фоном, как цвет стен.

Серебристая нить от пера порвалась. Зеркало с глухим треском покрылось паутиной мелких трещин. Сосуд на полке вспыхнул ярко-синим светом и так же быстро потух, его искорка замерцала тревожно, учащённо.

Лира ахнула и откинулась, но рука Аглаи крепко держала её.

–Всё, – сказала тётя твёрдо, но её голос дрожал. – Контакт разорван. Ты слышала? Что она сказала?

Лира, плача и смеясь одновременно от переизбытка чувств, попыталась собрать мысли.

–Она… она говорила со мной. Она назвала меня «Совушкой». Она… – Лира вытерла лицо. – Она сказала искать «Искателя среди книг». Того, кто латает пустоты. Его руки пахнут клеем и печалью. Он прячется в переплёте утраченных слов. Он укажет… к воде, что помнит песню.

Аглая замерла, её пальцы слегка сжали плечо Лиры.

–Искатель среди книг… – она прошептала, и в её глазах мелькнуло узнавание, смешанное с недоверием. – Старый Измаил.

– Ты знаешь его?

–Знаю. Вернее, знала. Он был лучшим переплётчиком в городе. Работал на самые древние библиотеки, включая Архив Забытых Слов. Но… он ушёл. Много лет назад. После одного инцидента. Говорили, он сошёл с ума. Утверждал, что видит дыры в книгах, настоящие дыры, через которые «утекает смысл». Его уволили. Он исчез. Живёт где-то в трущобах у Старой Пристани, в полном забвении. И он… – Аглая замолчала.

–Что?

–Он ненавидит хранителей. Считает, что мы не храним память, а хороним её в своих сосудах. Что мы такие же грабители, как и Забвение, только с другой целью.

Лира посмотрела на потрескавшееся зеркало, на тусклый сосуд.

–Но мама сказала, что он укажет путь. Она доверяет ему.

–Или он – единственный, кто может помочь, несмотря ни на что. – Аглая вздохнула. – Идти к нему – всё равно что сунуть руку в змеиное гнездо. Он может выдать нас охотникам просто из принципа. Или… или его собственная память настолько искажена, что он уже сам стал ловушкой.

Они сидели в молчании, глядя на светящуюся искорку, которая теперь пульсировала ровнее, будто успокоившись после тяжёлого разговора.

– У нас есть выбор? – наконец тихо спросила Лира.

Аглая посмотрела на неё, и в её взгляде была та же решимость, что и утром.

–Нет. Никакого выбора. Охотник вернётся, возможно, не один. Дом беззащитен. Нам нужно движение. Нам нужно следующее эхо. И если Кассия указала на Измаила… мы идём к Измаилу.

Она поднялась.

–Но не сейчас. Днём слишком много глаз. И нам нужна приманка. Подношение, чтобы смягчить старика.

–Какое?

–Книгу. Не из Архива. Из его прошлого. Я знаю, какая. В главной библиотеке есть том, который он переплетал сам, перед самым своим уходом. Он его ненавидит. Или любит. Это одно и то же. Мы должны её достать.

Лира чувствовала, как страх отступает перед странным, почти приключенческим азартом. Была цель. Карта, пусть и нарисованная голосом из хрусталя. Было имя. Искатель среди книг. И был путь, ведущий обратно в сердце Дыма – не к местам силы, а к людям. К человеку, который помнил узоры забвения.

Она осторожно дотронулась до сосуда.

–Спасибо, – прошептала она. Искорка вспыхнула один раз, тепло и мягко, как кивок.

Диалог с прошлым состоялся. Теперь предстоял диалог с тем, кто это прошлое ненавидел.