Читать книгу Книга первая: Хранитель Эхо - - Страница 8

Тот вечер был самым тихим, что Лира могла припомнить. Даже дом, обычно полный скрипов и вздохов, затаился. Не слышно было ни привычного постукивания тётиных спиц, ни тиканья часов под стеклянным колпаком. Аглая, закрывшись в кабинете, что-то лихорадочно писала или чертила – Лира слышала скрип пера и глухие удары по дереву, будто тётя заколачивала гвозди в крышку собственного беспокойства.

Лира сидела в гостиной, пытаясь читать обычную книгу – сборник сказок о животных. Но буквы расплывались. Вместо них на страницах мерещились контуры – тень в арке на рынке, пузырь пустоты вокруг него, холодное пятно на её груди, где лежал медальон. Она машинально касалась его сквозь ткань платья. Он был тёплым теперь, почти горячим, как будто всё ещё боролся с невидимой угрозой.

Он теперь знает, что в этом районе что-то есть. И будет возвращаться.

Слова Аглаи звучали в голове, как набат. Лира встала и подошла к окну. Занавески были плотно задёрнуты. Она отодвинула край на сантиметр.

Ночь была глухой, безлунной. Тусклый свет уличного фонаря на столбе напротив отбрасывал жёлтое, болезненное пятно на мокрую мостовую. В его свете ничего не двигалось. Но за пределами этого круга царила густая, чёрная муть. И в этой мути, ей почудилось, что-то шевельнулось. Не форма, а само отсутствие света сместилось, как маслянистая плёнка на воде.

Она резко отпустила занавеску, сердце заколотилось. Воображение, – попыталась убедить себя. Но твёрдое, ледяное ядро страха в животе говорило обратное.

Она взяла сосуд с маминым эхом, который теперь стоял у неё на тумбочке в мансарде, и принесла его вниз. Его мягкое, золотистое свечение было единственным утешением. Она поставила его на стол рядом с собой, положила руку на хрустальную поверхность. Искорка внутри отозвалась учащённой пульсацией. «Ты не одна», —будто говорило это биение.

Внезапно свет сосуда померк. Не погас, а потускнел, будто его накрыли тканью. Одновременно масляная лампа на столе копотливо чихнула, и пламя съёжилось до синего огонька.

Тишина в доме стала иного качества. Она не затаилась – она вошла внутрь. Живая, разумная, тяжёлая.

Лира застыла, не дыша. Её взгляд упал на пол у порога гостиной. Из-под двери в прихожую медленно, неумолимо, словно чёрная вода, расползалась тень. Но не от какого-то источника света – света почти не оставалось. Это была тень сама по себе. Густая, вязкая, поглощающая остатки освещения в комнате.

Дверь в прихожую бесшумно отворилась.

На пороге стоял Он. Охотник с рынка. Теперь, в замкнутом пространстве, его присутствие было невыносимым. Длинное пальто казалось частью общей тьмы. Лицо по-прежнему скрывала шляпа, но теперь снизу, в отблеске умирающего пламени лампы, был виден подбородок – бледный, почти восковой, с тугими, тонкими губами, сложенными в безразличную нить. Он не дышал. Во всяком случае, его грудь не поднималась.

Он сделал шаг вперёд.

Лира отпрянула к камину, задев кресло. Звук был оглушительно громким в абсолютной тишине, которую принёс с собой этот… человек? Существо?

Он остановился, его голова слегка склонилась набок, словно он прислушивался не к звуку, а к чему-то иному. К её страху. К всплеску панических воспоминаний, что вырвались из неё наружу.

– Де-ти-на, – произнёс он. Голос был сухим, без тембра, как шелест страниц, которые вот-вот рассыплются в прах. – Здесь пахнет… воспоминанием. Ярким. Новым. Ты принесла что-то в это старое место. Отдай.

Он протянул руку. Рука в перчатке из грубой, тёмной кожи. Палец указал не на неё, а на сосуд на столе.

Лира инстинктивно бросилась вперёд и накрыла сосуд руками.

–Нет! – её собственный голос прозвучал пискляво и смешно.

Охотник не рассердился. Казалось, он вообще не был способен на эмоции.

–Это не твоё. Это выпавший звон. Он нарушает Тишину. Мешает покою. Отдай, и я уйду. Забвение будет милосердно. Ты забудешь боль.

В его словах была своя, извращённая логика. Забвение как милосердие. Стирание боли как дар.

– Я не отдам, – прошептала Лира, чувствуя, как дрожь пробирается от коленей к подбородку. – Это моей мамы. Это любовь.

Слово «любовь» будто обожгло охотника. Он слегка откинулся.

–Любовь, – повторил он, и в его голосе впервые появился отзвук чего-то – недоумения? Отвращения? – Это самый стойкий яд. Он разъедает покой. Он оставляет… шрамы. Давай я избавлю тебя.

Он сделал ещё шаг. Тень за ним сгустилась, заполняя дверной проём. Комната сузилась до размеров светового круга от едва тлеющего сосуда и синего огонька лампы.

И тут Лира поняла. Он не атакует физически. Он ждёт. Он давит присутствием. Его сила – в индукции забвения. Он хочет, чтобы она сама отдала, устала, захотела покоя. Чтобы память о матери стала слишком тяжелой, чтобы её нести.

Никогда не используй перо на живом человеке. Правило Аглаи вспыхнуло в сознании. Но это не был человек. Не совсем. И он атаковал её память, её связь с эхом.

Её рука судорожно полезла в карман, где лежало перо. Охотник заметил движение. Его рука взметнулась в предостерегающем жесте.

–Не надо. Инструменты… они шумят. Шум причиняет боль.

Лира выхватила перо. Оно было ледяным. Она не знала, что делать. Направить на него? Но это живое (или полуживое) существо. Нарушить правило.

Охотник, увидев перо, издал сухой, похожий на треск звук.

–А… Пробуждающее. Маленькая хранительница. Тогда тем более. Тебя нельзя оставить. Твой шум слишком силён.

Он внезапно ускорился. Его движение было неестественно плавным и быстрым. Он не шёл, а скользил по полу. Тень за ним ринулась вперёд, как чёрная волна, накрывая половицы, мебель, стены. Свет сосуда и лампы сжался до размеров крошечных островков.

Лира, отступая, наткнулась на каминную решётку. Дальше отступать было некуда. Она подняла перо, как кинжал. И в отчаянии, нарушая все правила, ткнула им в наступающую тень.

Ничего не произошло. Перо просто вошло в темноту, как в воду. Ни вспышки, ни отпора.

Охотник остановился в двух шагах. Его рука потянулась, чтобы выхватить перо из её слабых пальцев.

И в этот миг раздался голос Аглаи. Не крик. Низкое, гортанное слово на том же забытом языке, что и письмена в Архиве. Оно прозвучало как удар гонга.

«Осознай!»

Слово не было направлено на охотника. Оно было направлено в комнату. В память дома.

И дом отозвался.

Стены затрепетали. Из обоев с розами вырвался вихрь полузабытых ароматов – воск свечей, яблочный пирог, духи давно умершей прабабушки. Из углов, из-под дивана, из самой древесины пола поднялись призрачные звуки: смех прошлых жильцов, плач младенца, скрипка, игравшая на давнем празднике, ссора, закончившаяся примирением. Это была не активация одного воспоминания, как в Силосе. Это был взрыв. Хаотичный, неконтролируемый выплеск всей памяти, накопленной домом за века.

Для Лиры это был оглушительный гвалт чувств и образов. Для охотника – чистейшая пытка.

Он вскрикнул. Тихо, но пронзительно, как лопнувшая струна. Его тень заколебалась, стала рваться на клочья, растворяясь в этом буйстве жизни. Он отшатнулся, закрывая не лицо, а пространство перед собой руками, будто от яркого света. Его бесстрастная маска треснула – на миг Лира увидела искажённую гримасу страдания, словно он горел изнутри.

– Шум! Проклятый шум! – прошипел он и, пятясь, метнулся к двери. Его форма потеряла чёткость, смешалась с остатками его собственной рассеивающейся тени. Он просочился в щель двери и исчез в темноте прихожей.

Давление спало. Тень отступила. Свет сосуда и лампы вернулся, даже стал ярче. Дом, выпустив свой заряд, с облегчением затих, вернувшись к обычным скрипам.

В дверном проёме, бледная как полотно, держась за косяк, стояла Аглая. В одной руке она сжимала свой серебряный медальон, в другой – старую, почерневшую от времени свечу, пламя которой теперь горело ровно.

–Он… ушёл? – хрипло спросила Лира, не в силах разжать пальцы на пере.

– На время, – ответила Аглая, тяжело дыша. Она подошла и опустилась в кресло, будто все кости у неё вдруг стали мягкими. – Я… я не могла раньше. Нужно было, чтобы он полностью вошёл, сконцентрировался на тебе. Чтобы его защита была направлена в одну сторону. И чтобы дом… чтобы дом признал в нём угрозу. Я лишь дала толчок.

– Ты использовала память дома, – сказала Лира, начиная понимать.

–Да. Внешний источник. Очень мощный, но очень опасный. Теперь дом… опустошён. На годы, может, на десятилетия. Его защитная память, то, что делало его крепостью, рассеяна. Мы сожгли щит, чтобы отбить атаку.

Лира посмотрела на стены. Они казались такими же. Но в её восприятии они теперь были… плоскими. Обычными. Без того тёплого, многослойного гула, что она начала чувствовать. Дом стал просто домом.

–Прости, – прошептала она.

– Не ты виновата. Он пришёл по моему следу тоже. По следу Хранителя. – Аглая вздохнула. – Но теперь ты видишь, Лира. Видишь, чем они занимаются. Этот охотник… он не всегда был таким. Он когда-то был человеком. Возможно, хранителем, который не справился. Который устал от боли памяти и попросил Забвение забрать её. И оно забрало. Оставив только функцию. Опустошённую оболочку, которая теперь насаждает ту же пустоту другим.

Мысль была чудовищной. Охотник был не просто монстром. Он был трагедией. Предостережением.

– Что теперь? – спросила Лира. – Он вернётся с другими.

–Вернётся. Не сегодня. Дом ещё пахнет воспоминаниями, для них это как гарь после пожара. Но скоро. Значит, мы не можем больше ждать. – Аглая подняла на неё усталый, но твёрдый взгляд. – Учёба в тишине окончена. Нужно действовать. Ты нашла одно эхо. Есть другие. Каждое найденное и защищённое эхо – не просто память о твоих родителях. Это шип, воткнутый в плоть Забвения. Это укрепление реальности. И, возможно… ключ к тому, чтобы понять, что они пытались сделать у Разлома.

– Ты позволишь мне искать? – в голосе Лиры прозвучала надежда, смешанная со страхом.

– У меня нет выбора. И у тебя – тоже. Охота идёт на тебя. Лучшее, что ты можешь сделать, – это охотиться самой. Но не в одиночку. – Аглая взглянула на сосуд. – Завтра. Завтра мы попробуем спросить у первого эха о втором.

Они сидели в тишине, которую теперь не нарушало даже эхо дома, прислушиваясь к ночи. Где-то там, в сырых переулках Дыма, раненый охотник лизал свои шрамы, нанесённые памятью. А в маленьком доме на переулке Глухого Колокола две хранительницы готовились перейти из обороны в наступление.

Лира сжала перо. Оно всё ещё было холодным. Но в глубине, в самой его сердцевине, ей почудился слабый, едва уловимый отклик. Не на её страх. На её решимость. Перо настраивалось на свою новую хозяйку.

Она взглянула в тёмное окно. На стекле, с внешней стороны, сидела одна-единственная стеклянная птица. Она не светилась. Она просто была там, как страж, как напоминание.

Путь был выбран. Отступать было некуда. Первая тень охотника отступила, но война только начиналась. И следующее движение предстояло сделать им.