Читать книгу Книга первая: Хранитель Эхо - - Страница 3

Улица переулка Глухого Колокола, короткая и кривая, как сломанный палец, вывела Лиру на набережную Туманной улицы. Здесь Дым начинал говорить громче. Не голосами – в столь ранний час набережная была почти пуста – а своими телами: фабричными корпусами-исполинами по ту сторону мутной, медленной реки Чёрнилки, скрипом барж у причалов, завыванием ветра в паутине такелажа и проводов.

Стеклянный шарик катился вперёд с неумолимой точностью маятника. Он не замедлялся у луж, не сворачивал перед трещинами в асфальте. Он просто плыл над ними, оставляя за собой едва заметный мерцающий след, похожий на росу, которая не испарялась. Лира шла за ним, и её мир, обычно ограниченный маршрутом «дом – библиотека – рынок», начал трещать по швам.

Она всегда знала, что Дым – старый город. Тётя Аглая говорила: «Ему триста лет, если не больше. Он помнит парусники и угольные копи». Но «помнить» для Лиры было абстрактным понятием, пока она не увидела, как забвение оставляет свои шрамы.

Шарик повёл её мимо угрюмого здания бывшей скорняжной мастерской. Его окна были забиты фанерой, но на одной из досок кто когда-то вырезал смешную рожицу. Теперь доска почернела, и рожица съёжилась, превратившись в гримасу боли. Лира, проходя мимо, почувствовала – не узнала, а именно почувствовала кожей – резкий, давно выветрившийся запах дублёнки и химикатов. И услышала далёкий, призрачный стук молотков. Она замедлила шаг. Шарик впереди тоже приостановился, словно давая ей время.

– Видишь? – прошептала она ему, не ожидая ответа. – Здесь что-то было.

Она посмотрела на фасад. Над заколоченной дверью едва читалась вывеска: «…& СЫНОВЬЯ». Первая часть названия была начисто стёрта временем и копотью, как будто её не просто забыли, а старательно соскоблили.

Дальше их путь лежал через площадь Старого Колодца, которую все сейчас называли просто «Колодезной». В её центре действительно торчала древняя каменная тумба с ржавым механизмом, но колодцем здесь уже лет пятьдесят не пользовались. Теперь это был перекрёсток, где старухи торговали вёдрами санберрий и тряпьём, а грузчики с пристани коротали время за игрой в кости.

Шарик, не обращая внимания на людской поток, покатился прямо через толпу. Лира, сжимая в кармане платье тёплое перо, заторопилась следом. И тут она увидела.

Это было не видение, как с птицей. Скорее, наложение. Над серыми, скучающими лицами торговцев, над грубыми смехами грузчиков проступили другие, полупрозрачные образы. Яркие юбки женщин, кричавшие цветастой тканью. Музыка шарманки, которую таскал за собой маленький, курносый человек с обезьянкой на плече. Звонкий смех детей, бегавших вокруг колодца с деревянными ведёрками. Воздух пах не рыбой и гнилью с реки, а свежеиспечённым хлебом и жареными каштанами.

Это была память площади. Сильная, коллективная, ещё не до конца умершая.

Лира замерла, ослеплённая этим наваждением прошлого. Оно было таким живым, таким шумным, что она на миг забыла, где находится. Прямо сквозь неё прошла призрачная женщина с корзиной, полной живых кур, и Лира почувствовал лёгкое дуновение и запах пуха.

– Эй, девочка, не стой посреди дороги! – хриплый голос вернул её в настоящее. Перед ней стоял крупный грузчик в просмоленной куртке. Его лицо было не злым, а пустым. Глаза смотрели сквозь неё. Он видел помеху, а не человека. Призрачная ярмарка исчезла, оставив после себя только вонь и уныние.

– Пр-простите, – пробормотала Лира, шарахнувшись в сторону.

Шарик ждал её у края площади, у входа в узкий переулок-проход, который местные называли «Горло». Лира, всё ещё взволнованная, бросилась к нему. Проходя мимо грузчика, она услышала, как он говорил своему товарищу:

– …ну да, Колодезная. А чё такого? Никакого колодца тут и не было, брехня всё.

Его друг, мужчина с лицом, на котором усталость высекла глубокие борозды, просто пожал плечами.

–Какая разница. Все площади как площади.

Забвение работало. Оно не стирало место – оно стирало его суть. Его историю. Его душу.

«Горло» было тёмным и влажным, как пищевод большого существа. Здесь почти не было солнца, только высоко над головой мелькал клочок грязного неба между крышами. Шарик в этой полутьме светился уже не радужными переливами, а ровным, белым светом, как добрый светлячок. Лира шла за ним, и её обступали чувства. Не видения, а обрывки: здесь кто-то горько плакал, прижавшись лбом к холодному камню. Там – украдкой целовались двое, и воздух до сих пор хранил дрожь этого поцелуя. Прямо перед ней когда-то упал и разбился кувшин с молоком, и до сих пор в энергетическом отпечатке камней лежала белая, расползающаяся лужица досады.

Это была кладовая чувств. Архив на уровне улиц.

Именно в «Горле» она увидела вторую птицу. Она сидела на железном кронштейне уличного фонаря, который давно не зажигали. Неподвижная, совершенная, как первая. Когда Лира приблизилась, вторая птица плавно повернула голову. От неё к шарику-проводнику потянулась тончайшая нить света, и они на мгновение слились в единую светящуюся систему. Послание было усилено. Образ заброшенного элеватора, Силоса, вспыхнул в сознании Лиры с новой силой, теперь окрашенный не только тоской, но и срочностью. Иди. Быстрее.

Две птицы – одна на кронштейне, другая в форме шара на мостовой – будто сверились. Затем шарик снова покатился, а вторая птица взмахнула прозрачными крыльями и бесшумно полетела вперёд, прокладывая путь в воздухе.

Они вывели её из «Горла» в район, который даже для Дыма считался окраиной. Старая Пристань. Когда-то здесь швартовались купеческие суда, а склады ломились от товаров. Теперь это было царство ржавчины, битого кирпича и тишины, нарушаемой только криком ворон. Фабричный гул отсюда доносился приглушённо, словно из другого мира. Воздух был густым от запаха тины, разлагающегося дерева и чего-то кислого – заброшенного производства, быть может.

Здесь забвение чувствовалось физически. Лира шла мимо полуразрушенных складов, и казалось, сами стены не просто молчали, а забыли, как быть стенами. Они медленно возвращались в состояние бесформенной глины и камня. Окна зияли чёрными дырами, и из этих дыр веяло не просто пустотой, а вывернутой наизнанку пустотой, которая засасывала взгляд и мысль.

Их стало больше. Стеклянных птиц. Они сидели на обломанных оголовках дренажных труб, на облупившихся вывесках, на остовах ржавых кранов. Три, пять, десять. Все неподвижные, все смотрящие в одном направлении – вглубь промзоны, к гигантскому силуэту, возвышавшемуся над низкой застройкой.

Силос.

Гигантское цилиндрическое сооружение из красного кирпича, почерневшего от времени и копоти. Он был похож на могильный памятник самой индустрии. Верхняя его часть обрушилась, открывая внутрь рваную пасть. Ржавые железные галереи опоясывали его, как сгнившие рёбра. Рядом стояли такие же мёртвые вспомогательные постройки. Место было отрезано от мира разбитой бетонной дорогой и колючей проволокой с обвислыми, ржавыми лапшами.

Шарик без колебаний покатился к дыре в заборе из колючей проволоки. Вторая птица, летевшая впереди, спикировала и села на перекошенную стойку ворот. Она смотрела на Лиру, и в её стеклянных глазах читалось нечто большее, чем просто указание пути. Предостережение. Ожидание.

Лира остановилась перед проломом. Холодный ветер с реки гулял по пустырю, гоняя перед собой перекати-поле и целлофановые пакеты. Здесь было тихо. Слишком тихо. Даже вороны облетали это место стороной.

Она вынула из кармана перо. Оно отозвалось на близость места тёплой, трепетной пульсацией. На ржавой, покрытой похабными надписями и слоями объявлений двери одного из сараев, она увидела слабое, мерцающее сияние. Она подошла ближе. Свет складывался в знакомые слова: «Ищи Стеклянных птиц… Они укажут путь к первому эху». Но буквы здесь были бледными, прерывистыми, будто сигнал глушили.

Откуда-то из глубины комплекса, из чрева самого Силоса, донёсся звук. Не громкий. Металлический скрежет, словно что-то огромное и старое с трудом пошевелилось во сне. Или словно скрипнула дверь в самом подземелье мира.

Лира сглотнула комок страха, замерший в горле. Она посмотрела на перо в своей руке, на стаю неподвижных стеклянных стражей на руинах вокруг, на чёрный пролом в двери главного элеватора.

– Ладно, – прошептала она, обращаясь больше к себе, чем к птицам. – Я пришла. Что дальше?

В ответ перо вспыхнуло коротко, но ярко. А стеклянная птица на воротах медленно, как в церемонии, склонила голову, указывая клювом прямо в чёрный пролом.

Путь лежал внутрь. В самое сердце забвения.