Читать книгу Книга первая: Хранитель Эхо - - Страница 5

Путь обратно через Дым казался Лире сном наяву. Она шла, автоматически переставляя ноги, не чувствуя усталости в мышцах, но ощущая глубочайшую, костную усталость души. В одной руке она сжимала перо – холодное, потухшее, будто исчерпавшее свой заряд в битве с тьмой. В другой, прижатой к животу под плащом, она несла бесценную ношу: хрустальный сосуд, от которого через ткань исходило ровное, умиротворяющее тепло. Колыбельная больше не звучала в ушах, но эхо её жило где-то в грудной клетке, тихая вибрация, успокаивающая пульс.

Город встретил её тем же равнодушным лицом. Дождь усилился, превратившись в мелкую, назойливую морось, которая застилала всё серой пеленой. Люди спешили по своим делам, ссутулившись, подняв воротники. Никто не смотрел на девочку с разгоревшимися щеками и слишком яркими глазами. Они проходили мимо, и Лира ловила обрывки их мыслей, вернее, их эмоционального фона – уныние, раздражение от промокших ног, смутную тревогу о несделанных делах. Никакого любопытства. Никакого удивления. Забвение работало исправно, делая людей слепыми ко всему, что выходило за рамки их сиюминутных, серых забот.

Она свернула в «Горло». Здесь было темно и пусто. Призрачные эхо чувств, которые она ощущала утром, теперь казались приглушёнными, словно испуганными. Само место будто отпрянуло от неё, узнав в ней того, кто прикоснулся к источнику пустоты и вышел невредимым.

Лира остановилась, прислонившись к мокрой кирпичной стене. Ей вдруг стало страшно. Не страшно тьмы или Пожирателей, а страшно возвращения. Как она посмотрит в глаза тёте Аглае? Что скажет? «Я ходила на Старую Пристань, сражалась с чудовищем из забытья и забрала у него кусочек маминой души»? Это звучало как бред.

Она закрыла глаза, прижалась лбом к прохладному, шершавому кирпичу. Тепло сосуда через ткань платья было единственной точкой опоры.

«Моя маленькая Совушка. Никогда не бойся темноты».

Слова, прозвучавшие в Силосе, отозвались внутри. Это была не просто память. Это был завет. Указующий перст.

Лира выпрямилась. Страх не ушёл, но его оттеснила ответственность, странная и тяжёлая для семилетних плеч. Она спасла Эхо. Она – Хранитель. И у Хранителя нет права бояться объяснений.

Она вышла из «Горла» на Туманную улицу и последний отрезок пути до переулка Глухого Колокола преодолела почти бегом, подгоняемая внезапным желанием оказаться в безопасности четырёх знакомых стен.

Дом стоял такой же, каким она его оставила: серая каменная коробка с тёмными окнами, похожими на закрытые веки. Но атмосфера вокруг него изменилась. Утром здесь висела просто сонная тишина. Теперь воздух у порога был наэлектризован, напряжён. Тишина затаилась в углах двора, за стволом яблони, и прислушивалась.

Лира толкнула калитку. Скрип прозвучал неестественно громко.

Дверь дома была приоткрыта. Не настежь, а ровно настолько, чтобы впустить одного человека. Из щели тянуло запахом не овсянки, а крепкого, почти горького чая и… жжёной полыни. Это был запах тревоги тёти Аглаи.

Лира переступила порог.

Прихожая была погружена в полумрак. Только из приоткрытой двери в гостиную лился узкий луч света, в котором кружились пылинки. В этом луче, неподвижная, как статуя, стояла тётя Аглая. Она не была в своём обычном рабочем платье и фартуке. На ней было тёмное, почти чёрное платье с высоким воротником, которое Лира видела лишь пару раз в жизни – на похоронах какого-то дальнего родственника и в прошлом году, в день, который тётя называла «Днём памяти» и проводила его в молчании у себя в комнате.

Лицо Аглаи было пепельным, будто вся кровь отлила от кожи. Но глаза… глаза горели. Не слезами, а каким-то внутренним огнём – страхом, гневом, надеждой и отчаянием одновременно. В её руках, прижатых к груди, она сжимала маленький серебряный медальон – тот самый, «глаз».

Они смотрели друг на друга через полутемную прихожую. Тишина в доме перестала быть нейтральной. Она сгустилась, ожидая первого слова, первого движения.

– Я… я вернулась, – наконец выдавила из себя Лира. Её голос прозвучал хрипло, чужим.

Аглая не ответила. Её взгляд упал на руку Лиры, прижатую к животу под плащом. Она увидела неестественную выпуклость ткани.

– Ты ходила к Силосу, – произнесла она. Это не было вопросом. Это был приговор, произнесённый беззвучно, лишь движением губ, но Лира отчётливо его услышала.

Лира не смогла солгать. Она кивнула, один раз, резко.

Лицо Аглаи исказила гримаса боли, будто её ударили в живот. Она зажмурилась, её пальцы с такой силой вцепились в медальон, что костяшки побелели.

– Тётя, я…

–Покажи, – перебила её Аглая, и её голос был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций. – Покажи, что ты принесла.

Лира медленно расстегнула плащ и вынула руку. Хрустальный сосуд, освобождённый от ткани, замерцал в тусклом свете прихожей своим внутренним, мягким светом. Искорка внутри него пульсировала ровно, как второе сердце.

Аглая ахнула. Звук вышел у неё сдавленный, полный невероятного страдания и… благоговения. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один, двигаясь как лунатик. Её рука, дрожа, потянулась к сосуду, но остановилась в сантиметре от его поверхности, будто боялась обжечься или осквернить святыню.

– Голос Кассии… – прошептала она. Слёзы, наконец, вырвались наружу и потекли по её безжизненным щекам, но она, казалось, не замечала их. – Её… её колыбельная. Ты… ты вырвала его из пасти Забвения. Как?

– Перо, – просто сказала Лира. – И воспоминания. Я показала этому месту… я показала, каким оно было. Когда оно жило.

Аглая оторвала взгляд от сосуда и посмотрела на Лиру. Взгляд был другим. В нём больше не было страха за неё. Был ужас. Ужас перед фактом.

–Ты использовала Пробуждающее Перо по назначению. Ты активировала его. – Она провела ладонью по лицу, смахивая слёзы. – О, Господи. О, милосердные тени. Так быстро. Они почувствуют. Они уже, наверное, чувствуют.

– Кто «они»? – спросила Лира, наступая. – Кто мои родители? Что они сделали? И почему… почему это так страшно?

Аглая отступила в гостиную, и Лира последовала за ней. Комната, обычно уютная, с пианино и полками книг, казалась сейчас чуждой, полной теней. Тётя опустилась в своё кресло у камина, в котором тлели поленья. Она положила медальон на стол и устало провела руками по волосам.

– «Они» – это не кто, Лира. «Оно». Тишина. Не та, что в доме. Великая Тишина. Пустота, что питается памятью, историей, связями между людьми. То, что превращает живые города в вот это, – она махнула рукой в сторону окна, за которым лежал Дым. – В пыль и равнодушие. Твои родители… Элиан и Кассия… они не просто были хранителями. Они были Стражниками. Самыми сильными за несколько поколений.

Она замолчала, глядя на огонь.

–Они сражались с ним на самом краю – у Разлома Снов, места, где реальность тонка. И они… они не смогли его уничтожить. Его нельзя уничтожить, как нельзя уничтожить энтропию. Его можно только сдержать. Ценой. Они пожертвовали не жизнями, Лира. Жизнь – это легко. Они пожертвовали именем. Своей личной историей. Они позволили Тишине стереть себя из памяти мира, из всех летописей, из воспоминаний друзей, чтобы их жертва стала якорем, замком, который удерживает Разлом. Они стали Безымянными. Никем. Чтобы ты, я, все остальные – могли просто… забыть и жить.

Лира слушала, и её мир переворачивался с ног на голову. Смерть была страшной, но понятной. А это… это было хуже. Быть никем. Не оставить после себя даже тени в сердцах тех, кто тебя любил.

–Но… но ты помнишь, – тихо сказала Лира.

Аглая горько усмехнулась.

–Я – сестра твоей матери. Кровь от крови. И я дала клятву. Я – Архивариус Памяти. Мой долг – помнить за всех, кто забыл. Хранить ключи. Следить, чтобы жертва не была напрасной. И… охранять тебя. Пока ты не будешь готова. Но ты… – она покачала головой, – ты оказалась готова слишком рано. Перо выбрало тебя. Архив открылся. Теперь Тишина узнает, что потомок Стражников жив и несёт в себе их дар. Оно будет охотиться. Не на твою жизнь. На твою память. На всё, что делает тебя тобой.

Лира сжала сосуд в руках. Тепло от него было теперь не просто утешением, а символом.

–А это? Что это?

–Это – эхо. Осколок сильной, светлой памяти, вырванный Тишиной и запертый в месте силы Забвения, чтобы подпитывать его. Таких, как считают, было несколько. Следы, которые твои родители оставили в мире прежде, чем стереться. Ключи, возможно, к чему-то большему. Или просто… последние подарки. – Аглая взглянула на сосуд. – Его нужно спрятать. Глубоко. Не здесь. В Архиве. Там единственное безопасное место.

– Но перо говорило, что это «первое» эхо, – сказала Лира. – Что нужно искать другие.

Аглая вскочила с кресла.

–Нет! Лира, ты не понимаешь! Одно дело – случайно найти дверь и спасти одно эхо. Другое – сознательно идти на охоту! Это не игра! То, что ты видела сегодня, – лишь тень, мелкий страж. Существа, что служат Великой Тишине, могущественнее. Они могут стереть тебя с лица земли, даже не прикоснувшись. Они заставят мир забыть, что ты когда-либо существовала!

– Но, если эхо – это кусочки их, мамы и папы… – голос Лиры дрогнул, – разве мы не обязаны их собрать? Чтобы помнить? Чтобы их жертва не была… не была полной?

Этот вопрос повис в воздухе. Аглая смотрела на неё, и в её глазах шла борьба. Долг Архивариуса, приказавший охранять и скрывать, боролся с болью сестры, жаждавшей вернуть хоть частицу тех, кого она любила.

– О, дитя моё, – прошептала она наконец, и её голос сломался. – Ты говоришь, как твоя мать. Та же упрямая, безумная надежда. – Она подошла и, впервые за долгое время, обняла Лиру. Объятие было жёстким, порывистым, полным непередаваемого страха и любви. – Ладно. Ладно. Но не сейчас. Не сегодня. Сегодня ты отнесёшь это в Архив. И мы будем ждать. Смотреть. Тишина выдаст себя, если начнёт активный поиск. А ты… ты будешь учиться. Учиться владеть пером, понимать память вещей. Без подготовки ты – просто жертва. Поняла?

Лира, уткнувшись лицом в тётино тёмное платье, кивнула. Она поняла. Это была не победа, но и не поражение. Это было перемирие.

Вечером, когда стемнело окончательно, они спустились в подвал. Аглая сама отодвинула груду карт и прикоснулась к тёплой деревянной двери. Та открылась беззвучно. Они вдвоём внесли сосуд в золотистый свет Архива и поместили его на пустовавшую полку рядом с другими, менее ясными, воспоминаниями. Искорка, оказавшись среди себе подобных, вспыхнула ярче, и на миру всю комнату наполнила та самая колыбельная – тихая, печальная и бесконечно добрая.

Аглая плакала, не стесняясь слёз. Лира стояла рядом, держа её за руку, и чувствовала, как между ними возникла новая связь – не опекающая, а союзническая. Они были двумя хранительницами одной страшной, великой тайны.

Перед сном Лира стояла у окна в мансарде. Дождь кончился. На город опустилась влажная, звёздная ночь. Звёзд, впрочем, почти не было видно из-за вечного фабричного дыма, но луна, почти полная, пробивалась сквозь пелену, отливая грязным серебром крыши и трубы.

И тогда она увидела.

На крыше дома напротив, чётко вырисовываясь на фоне лунного диска, сидела целая стая Стеклянных птиц. Десятки, может, сотни. Они сидели неподвижно, как инопланетный совет, и все их головы были повёрнуты к её окну. Это было одновременно прекрасно и пугающе до слёз.

А потом её взгляд скользнул чуть левее, на более низкую крышу сарая. Там, в глубокой тени, отбрасываемой высокой кирпичной трубой, что-то шевельнулось. Это было не птицей. Форма была больше, бесформеннее. Лунный свет на миг упал на это место, и Лира увидела не отражение, а… поглощение света. Мокрый, скользкий отсвет, как на чешуе или на поверхности чёрного масла. И два источника света, не отражающих, а будто выдолбленных из темноты – подобие глаз.

Существо в тени не двигалось. Оно просто смотрело. Смотрело на её окно. На неё.

Лира отпрянула от стекла, сердце колотясь. Она прижалась спиной к холодной стене, затаив дыхание.

Охотник вышел на тропу.

Она осторожно выглянула ещё раз. Птицы на крыше напротив были на месте. Существа в тени – уже нет. Там была только обычная мокрая черепица.

Лира медленно закрыла ставни и задвинула щеколду. Она подошла к кровати, достала из-под подушки перо. Оно было по-прежнему холодным. Она взяла сосуд с тёплой искоркой матери (Аглая разрешила оставить его на ночь в мансарде) и поставила рядом на тумбочку.

Она легла в кровать, не выпуская пера из рук. В темноте сосуд светился мягким, золотистым светом, отбрасывая на потолок причудливые тени.

Страх ещё жил где-то глубоко внутри, холодный комок. Но поверх него уже нарастало что-то иное. Решимость. Любопытство. Чувство долга.

Она спасла одно эхо. Она узнала правду. Она была не одна – у неё была тётя, армия стеклянных птиц и голос матери в хрустальном шаре.

Война с Забвением была объявлена. И Лира Веландра, Хранитель Эха, только что приняла в ней своё первое боевое крещение.

Она закрыла глаза, и под тихую, незримую колыбельную из сосуда, погрузилась в сон, где не было пустоты, а были звёзды, которые, как сказала мама, нужно просто помнить, как найти.