Читать книгу Книга первая: Хранитель Эхо - - Страница 12

На следующий день Дым решил, что осень уже закончилась, и началась пора предзимней хмари. Небо опустилось так низко, что казалось, его можно коснуться кончиками труб. Воздух стал густым, сырым и колючим, пропитанным запахом горящего угля и грядущего снега, который, впрочем, никогда не выпадал здесь по-настоящему. Это была идеальная погода, чтобы идти под землю.

Аглая провела вечер, роясь в старых ящиках кабинета, и извлекла оттуда две пары грубых кожаных ботинок на толстой подошве, потёртые, но прочные плащи из промасленной ткани и две жестяные фляги.

–Внизу мокро, скользко и полно того, во что лучше не вступать, – пояснила она. – И пить свою воду. Та, что течёт под городом, давно забыла, что такое быть чистой.

Она также достала странный предмет – небольшой фонарь с матовым стеклом и сложным рефлектором внутри.

–Светильник Безмолвия, – сказала она. – Он не просто светит. Он гасит эхо. Делает наш шаг, наше дыхание, биение наших сердец… менее заметными. Для того, кто охотится по памяти, мы будем похожи на лужу тёплой воды среди холодной. Не невидимы, но менее вкусны.

Проводником до места вызвался стать Марк. Он явился к ним на рассвете, бледный, но с упрямым огоньком в глазах.

–Я нашёл старые схемы, – сказал он, разворачивая на кухонном столе пожелтевший, хрупкий чертёж. Это была не официальная карта, а любительская зарисовка, испещрённая пометками и стрелками. – Их сделал тот самый инженер-романтик, Сергей Волошин. Он вёл дневник. Измаил был прав: проект назывался «Гармония стоков». Он верил, что звуковые вибрации определённой частоты могут разлагать грязь на молекулярном уровне. – Марк ткнул пальцем в точку на краю карты, где тоннели Чёрнилки расходились веером. – Здесь, на Северном водосбросе, он построил «Аудиторию» – каскад из семи цистерн, каждая со своим резонатором. Но городской совет отказался финансировать «музыкальную терапию для нечистот». Волошина выгнали, оборудование растащили, а тоннели засыпали строительным мусором. Официально вход там завален ещё тридцать лет назад.

– Но неофициально? – спросила Аглая, внимательно изучая чертёж.

Марк понизил голос, хотя в доме, кроме них, никого не было.

–Есть слухи. Среди… исследователей городской инфраструктуры. Диггеров. Они говорят, что в прошлом году во время паводка часть завала в соседнем коллекторе просела. Образовался лаз. Неудобный, опасный, но ведущий прямиком в «Аудиторию». Вот координаты. – Он передал Аглае клочок бумаги с написанными от руки цифрами.

– Ты не пойдёшь с нами, – заявила Аглая не как просьбу, а как констатацию факта.

Марк с облегчением вздохнул, но тут же попытался сохранить лицо.

–Мне… мне нужно держать оборону здесь. В библиотеке. Если Измаил прав, и охотники уже копаются в фондах… кто-то должен заметить.

–Верно, – кивнула Аглая. – И ещё одна вещь. – Она достала из кармана маленький, тёмный, похожий на уголь камешек. – Это память о крике. Очень короткая, но громкая. Если случится худшее, если почувствуешь, что что-то не просто наблюдает, а подбирается к тебе вплотную – брось его на каменный пол. И беги. Не оглядывайся.

Марк взял камешек с благоговейным ужасом и спрятал во внутренний карман.

Они вышли, когда город только начинал своё дымное, ленивое утро. Северный водосброс находился на самой окраине, где Дым уже почти переходил в промёрзшие болота. Здесь не было домов, только бесконечные заборы из ржавого профнастила, склады с непонятным содержимым и гигантские, замолчавшие градирни. Воздух пахло кислотой и мокрой шерстью – где-то поблизости была кожевенная мастерская.

Вход в коллектор нашёлся именно там, где указал Марк – за грудой битого кирпича, в полуразрушенном контрольно-пропускном пункте. Решётка, когда-то наглухо заваренная, теперь отходила от стены ровно настолько, чтобы пропустить худого человека. За ней зияла чёрная дыра, из которой тянуло ледяным, спёртым дыханием подземелья.

Аглая зажгла Светильник Безмолвия. Его свет был не жёлтым, а холодным, синевато-белым, и он не рассеивал тьму, а как бы вырезал из неё чёткий, но очень узкий тоннель видимости. Всё, что оставалось за его пределами, тонуло в абсолютной черноте.

– Идём за мной, – сказала Аглая, и её голос в этом замкнутом пространстве прозвучал приглушённо, странно плоским, как будто эхо и правда отказывалось рождаться. – Не отставай. И касайся стен только если необходимо. Камни здесь… многое помнят.

Лира кивнула, сжав в кармане перо. Оно было прохладным и спокойным. Она сделала глубокий вдох, пахнущий плесенью, ржавчиной и чем-то металлическим, и шагнула за тётей в темноту.

Первое, что поразило её, – звук. Вернее, его отсутствие. Снаружи был ветер, отдалённый гул фабрик, крики птиц. Здесь, после первых же поворотов, воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только редкими, тягучими каплями, падающими в воду где-то внизу. И тихим, мерным гулом Светильника Безмолвия, который не звучал ушами, а отдавался вибрацией в костях.

Тоннель был низким, они шли согнувшись. Стены, выложенные потемневшим от времени кирпичом, местами были покрыты скользкой, блестящей слизью или пушистыми, болезненными на вид колониями плесени. Под ногами хлюпала вода, холодная и маслянистая на ощупь даже через толстую подошву. Воздух с каждым шагом становился тяжелее, насыщеннее запахами. Запах человеческих отходов быстро сменился более древними, минеральными ароматами – сырой глины, серы, разлагающегося металла.

И памятью. Она висела здесь не эхом, а осадком. Лира, даже не прикасаясь к стенам, чувствовала тяжёлые, мутные волны. Это была не память о конкретных событиях, а память о движении. О бесконечном, медленном потоке, уносящем с собой обрывки жизни города: мыльные растворы, волосы из расчёсок, пепел, кровь, слёзы, обрывки писем, детские рисунки, смытые дождём лепестки. Всё это десятилетиями оседало здесь, разлагалось, смешивалось, создавая токсичный, духовный бульон.

– Здесь всё тонет, – прошептала Лира, и её шёпот был поглощён плоским светом фонаря. – Не только грязь. Чувства тоже. Они оседают на дно.

– Именно, – так же тихо ответила Аглая. – Поэтому подземные реки – опасное место для Хранителя. Это не архив, а свалка. Память здесь не структурирована, она хаотична, отравлена. Её трогать – всё равно что ковыряться в гниющей ране. Будь осторожна.

Они шли, казалось, вечность. Тоннель разветвлялся, но Аглая, сверяясь со схемой Марка, выбирала путь без колебаний. Иногда в боковых ответвлениях мелькали огоньки – отражение их фонаря в глазах крыс, которые замирали и бесшумно исчезали во тьме. Однажды они прошли под провалом, через который лился тусклый серый свет с поверхности и падали ржавые капли дождя, отдаваясь металлическим звоном по воде.

И вот, наконец, тоннель начал расширяться. Звук капель сменился другим – тихим, но настойчивым гулом. Не механическим. Это был низкий, вибрирующий звук, похожий на стон или на ноту, взятую огромной виолончелью и длящуюся годами.

– Резонаторы, – сказала Аглая, и в её голосе прозвучало облегчение. – Они всё ещё работают. Немного. Вибрация от движения воды в трубах… Они всё ещё поют.

Они вышли в огромное, круглое помещение. Это и была «Аудитория». Семь гигантских цистерн из чёрного, покрытого известковыми наплывами бетона располагались ярусами, как амфитеатр. Когда-то они были соединены системой медных труб и заслонок, но теперь всё это было грудами бесформенной ржавчины. Однако в центре каждой цистерны зияло тёмное отверстие, и из него, мерно и безнадёжно, низвергалась вниз струя чёрной воды. Падая с разной высоты, она ударялась о каменные чаши, и каждая цистерна издавала свою собственную, едва слышимую ноту. Вместе они складывались в тот самый протяжный, скорбный гул.

Здесь был другой воздух. Он был чуть чище, в нём чувствовалась слабая, едкая озоновая свежесть, как после удара молнии. И память… Память здесь была не осадком, а струной. Натянутой, вибрирующей, полной нереализованной потенции. Это была память не о том, что было, а о том, что могло бы быть. О чистоте. О гармонии. О безумной, прекрасной идее, которая здесь умерла, но не испустила дух до конца.

Лира подошла к краю первой цистерны и заглянула вниз. Вода внизу была не просто чёрной. Она была молчаливой чёрной. То есть, она не просто поглощала свет – она, казалось, поглощала саму идею света, звука, жизни.

– Где эхо? – спросила она, но Аглая подняла руку, призывая к тишине.

Старая женщина прикрыла глаза, прислушиваясь не ушами, а всем своим существом Хранителя.

–Здесь. Оно не в предмете. Оно в… самом звуке. В идее звука. Оно размазано по всей этой зале, по всем семи нотам. Его нужно не взять, а… услышать целиком. Собрать рассыпанную мелодию.

Лира посмотрела на перо в своей руке. Оно вдруг стало тёплым. Оно тянулось к этому месту, как компасная стрелка.

–Как? – прошептала она.

Но ответ пришёл не от Аглаи. Он пришёл из темноты за спиной.

Тихий, шелестящий, абсолютно бесстрастный голос, который, казалось, родился прямо из сырости в их ушах, произнёс:

–Не надо. Вы нарушаете покой. Эта музыка… она для мёртвых. Присоединяйтесь к ним, и вы услышите её во всей полноте.

Лира и Аглая резко обернулись, поднимая фонарь.

В проходе, через который они вошли, стоял Он.

Это не был охотник в пальто. Это было нечто худое, почти скелетообразное, облачённое в тряпьё, сливающиеся по цвету со стенами. Его лицо было скрыто капюшоном, но из-под него струился слабый, фосфоресцирующий туман. В руках, длинных и многосуставчатых, он держал не оружие, а странный инструмент – нечто среднее между камертоном и костяной иглой.

Шепчущий. Охотник, специализирующийся на тихих местах, на памяти, застрявшей между жизнью и смертью. И он стоял между ними и выходом.