Читать книгу Цена равновесия или рождение души - Группа авторов - Страница 5

Зал конференции напоминал улей, сотканный из света, стекла и холодного блеска металла. Воздух был насыщен низким гулким гулом голосов, шелестом программок и едва уловимым запахом озона от проекционной техники. Под потолком плавали призрачные голограммы с логотипами спонсоров, отбрасывая на лица собравшихся мертвенные блики. Время здесь текло сжато и нервно, подчиняясь строгому регламенту, отмеряемому тиканьем невидимых часов.

Глеб стоял на подиуме, ощущая под ногами упругость дорогого покрытия. Перед ним простиралось море лиц – одни внимательные, другие скептические, третьи откровенно скучающие. Он сделал паузу, давая последним слайдам с мозговыми картами и сложными графиками осесть в сознании аудитории.

– Итак, – его голос, усиленный микрофоном, прозвучал сухо и отчётливо, заполнив собой пространство. – Мы видим последовательную активацию зон. От сенсорной коры до префронтальных отделов. Мы можем предсказать выбор человека с долей вероятности, превышающей случайность. Мы можем искусственно стимулировать участки и вызывать чувство страха, блаженства или религиозного экстаза. Но ни в одном эксперименте, ни в одном сканере мы не нашли ничего, что указывало бы на присутствие некоего отдельного «Я», управляющего этим процессом. Сознание – это не дирижер оркестра. Это – шум, который издаёт сам оркестр, работая в полную силу. Уберите нейроны, химические медиаторы, электрические импульсы – и не останется ничего. Никакого внутреннего наблюдателя. Лишь тишина.

В зале повисла пауза, напряжённая и звенящая. Его вывод, высказанный с такой безапелляционной прямотой, повис в воздухе тяжелым холодным камнем.

Маргарита сидела в десятом ряду, сжимая в пальцах кожаную обложку своего блокнота. Речь Глеба вызывала в ней странную смесь отторжения и жгучего интереса. Он был так уверен. Так логически безупречен. И так безнадежно не прав, с её точки зрения. Он описывал устройство часов, не видя времени, которое они показывают.

И тогда она подняла руку. Движение было спокойным, почти плавным, но в переполненном зале оно показалось ей невероятно громким. Глеб, уже собравшийся объявить об окончании доклада, заметил её. Его взгляд, острый и усталый, скользнул по ней, оценивая.

– Вопрос? – бросил он коротко.

– Маргарита Светлова, – представилась она, и её голос, чистый и глубокий, прозвучал контрастом после его сухих реплик. – Спасибо за блестящий доклад. Вы утверждаете, что сознание – это иллюзия, побочный продукт работы мозга. Но позвольте спросить: если это всего лишь иллюзия, то кто или что испытывает боль от этой иллюзии? Кто ощущает её остроту, её унизительную реальность? Где в ваших схемах тот, кому больно?

Вопрос повис в воздухе, и звенящая тишина стала ещё глубже. Казалось, сам зал затаил дыхание. Глеб не ответил сразу. Он внимательно посмотрел на женщину, задавшую вопрос. Он видел не вызов в её глазах, а настоящую, неподдельную жажду понять. Это было необычно.

– Вы задаете классический вопрос о «когнитивном гомункулусе», – начал он, и в его голосе впервые появились едва уловимые ноты чего-то, кроме холодной уверенности. – О маленьком человечке внутри, который смотрит на картинки. Но это – путь в бесконечность. Если есть один гомункул, то кто смотрит на его картинки? Другой, ещё меньший? Нет. Боль – это сигнал. Эволюционно выработанный механизм обратной связи. Нейроны передают импульс, мозг интерпретирует его как угрозу и запускает комплекс реакций. Никакого «страдающего наблюдателя» не требуется. Страдание – это и есть процесс.

– Но процесс для кого? – не отступала Маргарита, и в её глазах вспыхнул огонь. – Сигнал должен быть чьим-то сигналом. Боль – чьей-то болью. Вы описываете письмо, но отрицаете существование автора, который вложил в него смысл. Я работаю с людьми, пережившими клиническую смерть. Они описывают ощущение выхода за пределы мозга, за пределы любой физиологии. Откуда берутся эти воспоминания, если носитель, по вашим словам, был отключён?

В зале прошёлся возбуждённый шёпот. Глеб почувствовал легкое раздражение, смешанное с внезапным азартом. Она касалась самой сути его последних размышлений, того слабого мерцания в данных, которое он ещё не мог объяснить.

– Воспоминания о клинической смерти – это хорошо изученный феномен, – парировал он, но уже без прежней жёсткости. – Гипоксия, выброс эндорфинов, лавинообразная активность умирающих нейронов – всё это может порождать самые причудливые субъективные переживания. Я не отрицаю их реальность для пациента. Я отрицаю их сверхъестественное происхождение.

– А я отрицаю, что наша нынешняя наука обладает инструментами, чтобы это утверждать, – мягко, но твердо парировала Маргарита. – Возможно, мы просто не там ищем. Не в нейронах, а в том, что их оживляет. Не в сигнале, а в источнике.

Их взгляды встретились через пространство зала, и между ними пробежала невидимая искра. Это было не влечение, а нечто иное – мгновенное и безошибочное узнавание интеллектуального противника, чья сила заставляет мобилизовать все ресурсы ума. Он видел в ней наивную идеалистку, но умную и упорную. Она видела в нём блестящего слепца, который тыкается палкой в слона, пытаясь понять, что перед ним – колонна или стена.

– Наука ищет там, где может искать, – произнес Глеб, и его голос немного сдал. – В измеряемом. В доказуемом. Ваш «источник» пока остается за её пределами.

– Любая граница существует для того, чтобы её пересекать, – ответила Маргарита.

Она больше не задавала вопросов. Она просто констатировала. И в этой констатации звучал вызов.

Модератор, почувствовав, что дискуссия рискует выйти за рамки, поспешил поблагодарить Глеба и объявить перерыв. Свет в зале зажёгся ярче, и зазвучали голоса. Но для Глеба и Маргариты внешний мир на мгновение перестал существовать. Он всё ещё стоял на подиуме, глядя на ту, что осмелилась поставить под сомнение все его построения одним простым вопросом. А она сидела, чувствуя, как в груди зашевелилось странное, давно забытое чувство – предвкушение настоящей битвы, битвы не за звания или гранты, а за саму истину.

Он спустился с подиума, и толпа ринулась к нему с вопросами, но он на мгновение задержался, пытаясь вновь найти её взгляд среди десятков других. Он не нашёл. Но ощущение, что что-то только что началось, что щёлкнул некий замок и дверь приоткрылась, не покидало его. И он, всегда ценивший только факты, вдруг с удивлением осознал, что его захватила не доказанная теория, а живая, нерешённая загадка, у которой, как он теперь подозревал, могло быть лицо.