Читать книгу Поцелуй чужими губами - - Страница 10

Глава 10. Визит свекрови

Дверь в холле хлопнула с такой силой, что дрогнули хрустальные подвески в люстре. Это был не Женя – он открывал дверь резко, но бесшумно, натренированным движением. Это была свекровь, Людмила Павловна. Её визиты всегда были похожи на кавалерийский наскок: без предупреждения, со свитой из сумок с гостинцами «для сыночка» и вихрем тяжёлых духов «Шанель №5».

Я замерла на кухне с тряпкой в руках, почувствовав ледяной укол под ложечкой. Она знала. Должна была знать. Женя не мог не рассказать ей о последнем вердикте врачей. Это было событие, позорящее её род. Значит, визит имел конкретную цель.

– Виктория! Ты где? – её зычный голос пронёсся по дому.

– На кухне, Людмила Павловна, – отозвалась я, вытирая руки.

Она вошла, как входит в свою собственную гостиную. Высокая, статная, в идеальном костюме цвета бордо, с безупречно уложенной седой волной волос. Её глаза, такие же светло-карие, как у Жени, но лишённые его молодого задора и полные холодной проницательности, осмотрели меня с ног до головы. Взгляд задержался на моём лице, на простом домашнем халате.

– Так-так, – протянула она, ставя на стол коробку дорогих конфет. – Привезла Женечке. Он у меня вечно забывает поесть нормально. А ты чего такая серая? Небось, опять на диетах этих своих сидишь?

«Серая». Это было её любимое слово для меня. Вначале, двадцать лет назад, оно звучало как «скромная, милая». Теперь – как приговор.

– Просто не выспалась, – пробормотала я, включая чайник. Протокол был отработан до автоматизма: чай, конфеты, слушать.

– Не выспалась, – передразнила она, усаживаясь на барный стул с видом королевы на троне. – От чего не спалось? Подумаешь, заботы: дом, муж, бездетность…

Слово повисло в воздухе, тяжёлое и ядовитое, как её духи. Я чуть не уронила чашку. Она смотрела на меня, не отводя глаз, ждала реакции. Я молча поставила перед ней чай, села напротив, сцепив пальцы под столом.

– Женя рассказал мне, – начала она, медленно размешивая ложкой в чашке. Ложка звякала о фарфор, отбивая ритм моему учащённому сердцебиению. – Ну что ж, Виктория. Дожили. Двадцать лет ждали наследника. И что в итоге? Пустота.

– Врачи сказали, что…

– Врачи! – она отмахнулась, будто от назойливой мухи. – Что они понимают? Я тебе с самого начала говорила: нужно было укреплять организм. Не эти твои диеты и фортепиано. Народными средствами. Я тебе рецепты давала! Ты хоть одно попробовала?

Я помнила эти «рецепты». Настойки на полыни и боровой матке, которые воняли аптекой и отчаянием. Обёртывания из глины. Посты в определённые дни цикла. Я тихо сходила с ума, пытаясь совмещать это с предписаниями врачей из клиники ЭКО. А она каждый раз спрашивала: «Ну что, помогает?» И качала головой, когда я признавалась, что нет.

– Пробовала, – тихо сказала я.

– Не так, видно, пробовала. Недостаточно веры было, – заключила она, отпивая чай. – У нас в роду Соколовых все женщины – матери. Моя бабка десятерых родила. Я – троих, двоих, слава Богу, выходила. А ты… – она снова окинула меня оценивающим взглядом, – ты даже одного выносить не смогла. Слабенькая что-то. Неженка.

Каждое слово было похоже на удар тупым ножом. Глухо, больно, без крови, но с повреждением всего, что внутри. Я чувствовала, как краснею, потом бледнею. Моё бесплодие в её устах превращалось не в трагедию, а в личный недостаток. В слабость характера. В несоответствие высокому званию «жены Соколова».

– Женя-то как мучается, – продолжала она, наслаждаясь моментом. – Мужчине наследник нужен. Продолжение рода. Дело, которое он создал, передать некому. Он же у меня честолюбивый, как и отец был. А ты… ты ему даже этого дать не можешь.

«Дать». Как будто ребёнок – это подарочная коробка, которую я по своей глупости или злому умыслу не донесла.

– Я тоже мучаюсь, – вырвалось у меня, голос дрогнул.

– Ты? – она подняла бровь. – А что ты сделала, чтобы не мучиться? Сидишь тут, в этом дворце, который Женя тебе построил, на всём готовом. Слёзы льёшь. Надо было раньше думать. В молодости о карьере своей пиликать меньше, а о семье – больше.

Это было верхом цинизма. Именно они с Женей настаивали, чтобы я оставила «пиликанье». Чтобы посвятила себя созданию «условий» для семьи. А теперь вина перекладывалась на меня.

– Суррогатное материнство… – начала я, как последнюю линию обороны.

– Ах, не смей! – её голос стал резким, металлическим. – Чужая кровь в нашем роду? Женя правильно сказал – нет. Это против природы. Да и кто знает, что за женщина будет? Какие у неё гены, болезни? Нет, Виктория. Это не выход.

Она допила чай, поставила чашку с решительным стуком.

– Вот что я тебе скажу. Нужно смириться. Принять волю Божью. И подумать о Жене. Ему ведь тяжело. Мужчина в расцвете сил, красивый, успешный… а дома – пустота. Ты хоть понимаешь, какое искушение для него на стороне? Ты должна быть ему опорой сейчас. Не ныть, не требовать внимания к своим переживаниям. А создать ему уют. Быть тихой, предсказуемой. Чтобы ему хоть дома было спокойно.

То есть моя роль теперь окончательно сводилась к функции бесшумного, бесплотного утешителя и домоправительницы. Чтобы его, бедного, искушаемого «на стороне», хоть дома не беспокоили.

Она встала, поправила жемчужное колье.

– Я, конечно, надеялась на внуков. Но раз уж Бог не дал… что поделаешь. Жаль только Женю. Такой род пропадёт. Ну, ладно, мне пора. К парикмахеру. Ты уж держись, Виктория. И с лица воду не кисни. Мужчины этого не любят.

Она ушла, оставив после себя шлейф тяжёлых духов и ещё более тяжёлое, гнетущее чувство. Я сидела за столом, вжавшись в стул, и смотрела на её пустую чашку. На золотой ободок, на котором остался след от её помады. Ярко-красный, как кровь.

Её слова не были просто злобой старой женщины. Они были квинтэссенцией всего, во что верил и Женя, только высказанной без прикрас. Я – неудачница. Я – пустое место. Я – обуза для её блестящего сына, который по своей доброте душевной терпит рядом бесплодную жену. Моя боль, моё горе, мои двадцать лет надежд и попыток – всё это было для неё лишь доказательством моей слабости и несостоятельности.

Я подошла к раковине, взяла её чашку. Помыла её. Вытерла насухо. Поставила на место. Автоматические движения робота.

Потом я поднялась в спальню, прошла в свою гардеробную. Сняла домашний халат. Встала перед зеркалом в полный рост. «Серая». «Слабенькая». «Неженка».

Я смотрела на своё отражение. На женщину с тёмными кругами под глазами, с плечами, ссутуленными под невидимым грузом. Но где-то там, в глубине этих же глаз, тлел крошечный, едва живой огонёк. Не надежды на чудо. А чего-то другого.

Я вспомнила её слова: «Ты должна быть ему опорой… Быть тихой, предсказуемой».

И вдруг, совершенно чётко, я подумала: «А что, если я не хочу быть его опорой? Что, если я устала быть предсказуемой?»

Это была крамольная мысль. Мысль-предательство. По отношению к нему, к ней, ко всем ожиданиям, которые на меня возложили.

Я медленно провела рукой по своему лицу, по щеке, по линии скулы. Кожа была сухой, тёплой. Живой.

Я не была просто «пустотой» или «неудачницей». Я была тем, кто двадцать лет нёс на себе этот крест, почти сломавшись, но всё-таки – донёс. Я была тем, кто плакал в подушку после каждого провала и всё равно находил силы встать. Я была той, чьё тело прошло через ад процедур и не сдалось, пока не сдалась медицина.

Это тело было моим. Не сосудом для неудач, а моим единственным домом. И этот дом стоял. Пусть с трещинами, пусть с выжженными комнатами. Но он стоял.

Я отвернулась от зеркала. Свекровь могла думать что угодно. Женя мог считать меня серой тенью. Но в этой тени начинало шевелиться что-то новое. Не желание оправдаться. Не желание доказать, что я могу. А простое, тихое, яростное нежелание больше слушать.

Я спустилась вниз. Подошла к панорамному окну. К тому самому идеальному газону. И впервые подумала не о том, как он соответствует стандартам «их» мира. А о том, что под этим зелёным ковром – земля. Настоящая, тёмная, живая. И что, может быть, самое время начать копать. Не для того, чтобы что-то доказать. А просто потому, что мне этого хочется.

Я не знала ещё, что именно буду сажать. Но я знала, что это будет что-то моё. Что-то, что не будет соответствовать её представлениям о «правильном» и «достойном». Что-то, что будет расти просто потому, что я решила дать ему жизнь.