Читать книгу Поцелуй чужими губами - - Страница 8

Глава 8. Две полоски

Тишина в доме после его ухода на работу всегда была особенной. Не просто отсутствием звуков, а густой, плотной субстанцией, в которой можно было утонуть. Я ходила по комнатам, поправляя уже идеальные складки на шторах, и мое тело помнило. Помнило другую тишину. Тот, первый раз.

***

Это было через два года после свадьбы. Мы переехали в нашу первую собственную квартиру, купленную на деньги от его первого большого контракта. Я всё ещё работала в музыкальной школе, но уже подумывала сократить часы – он настаивал, что «пора жить для себя». И тогда это случилось. Задержка. Сначала я боялась даже думать. Потом купила тест. Дешёвенький, в белой коробочке из аптеки у метро.

Я сделала его утром, пока он спал. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Я сидела на краю ванной и смотрела, как в окошке проявляется призрачная, но неумолимая вторая полоска. Сначала бледная, как намёк. Потом всё ярче. Розовая. Жизнь.

Я не закричала от радости. Я онемела. Осторожно, как святыню, взяла тест в руки и вышла в спальню. Он лежал на спине, один мускулистая рука закинута за голову. Я села на край кровати, тронула его за плечо.

– Женя. Посмотри.

Он приоткрыл один глаз, потом второй. Сфокусировался на пластиковой полоске в моих дрожащих пальцах. Его лицо прошло через несколько стадий за секунду: непонимание, догадку, осторожную проверку. Потом он сел. Медленно взял тест из моих рук, рассмотрел.

– Ты… уверена? – спросил он, и в его голосе прозвучала не радость, а проверка, как будто я могла ошибиться в таком.

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. И тогда он улыбнулся. Это была не та беззаботная улыбка с нашей первой встречи. Это была улыбка победителя. Человека, у которого идёт всё по плану. Карьера, дом, а теперь – наследник. Он обнял меня, крепко, почти до хруста в рёбрах.

– Молодец, – сказал он в мои волосы. – Молодец, Вика. Вот это новость!

В тот день он отменил все встречи. Мы поехали завтракать в самый дорогой ресторан с видом на реку. Он заказал шампанское (мне – сок), рассказывал официанту, что у нас «важнейшее событие». Он говорил о будущем: «Нужно подумать о доме побольше», «Сын будет заниматься теннисом с пяти лет», «Нанять лучшего врача». Он строил планы с такой уверенностью, с таким размахом, что моя собственная, тихая радость немного терялась на его фоне. Но я была счастлива. Он был счастлив. Казалось, вот оно – настоящее начало.

Я уволилась с работы. «Теперь твоя работа – заботиться о нём», – сказал Женя, поглаживая мой ещё плоский живот. Он нанял домработницу, чтобы я «не напрягалась». Купил кучу книг о беременности, дорогие витамины, записал меня к модному врачу в частную клинику. Моя жизнь сузилась до ежедневных ритуалов: прогулка, здоровая еда, визиты к врачу, отдых. Мне даже купили пианино, чтобы я «расслаблялась музыкой». Но играть не хотелось. Я была сосредоточена на одном – на этой новой жизни внутри.

Я разговаривала с ним. Мыслила о нём, как о мальчике. Читала ему сказки, хотя он был размером с горошину. Я шила на машинке, которую когда-то купила себе на первую зарплату, крошечный плед. Жёлтый, как цыплёнок. Каждый стежок был молитвой. Каждый день я просыпалась с мыслью: «Сегодня я на один день ближе к тебе». Мир за стенами нашей квартиры перестал существовать.

Женя стал внимательнее, заботливее, но эта забота была облечена в форму контроля. «Ты сегодня гуляла?», «Что ты ела?», «Доктор сказал не нервничать, так что никаких глупых сериалов». Он был моим благодетелем и стражем. И я принимала это, потому что это было «для малыша».

На восьмой неделе я впервые увидела его на УЗИ. Маленькое, пульсирующее пятнышко на экране. «Сердцебиение есть, – сказала врач. – Всё развивается хорошо». Я расплакалась прямо там, в кабинете. Женя сжал мою руку. Он тоже улыбался, но его взгляд был прикован к экрану с каким-то деловым интересом, как к удачному графику.

А потом началась тревога. Сначала лёгкая, как предчувствие. Я ловила себя на том, что постоянно прислушиваюсь к своему телу, ищу подозрительные ощущения. Потом, на десятой неделе, я проснулась ночью от странной, тянущей боли внизу живота. Не сильной. Но другой.

Я разбудила Женю. Он сначала буркнул что-то невнятное, потом включил свет, увидел моё лицо.

– Наверное, живот прихватило от ужина, – сказал он, но встал. – Ладно, поедем, успокоимся.

В приёмном покое частной клиники было тихо и пусто. Нас приняли сразу. Врач, молодая женщина, сделала УЗИ. Она долго водила датчиком, её лицо было сосредоточенным, непроницаемым. Потом вытерла мой живот салфеткой и сказала, глядя куда-то мимо нас:

– К сожалению, сердцебиения нет. Произошла замершая беременность.

Я не поняла. Словно она говорила на другом языке. Я посмотрела на Женю. Его лицо стало каменным.

– Что вы имеете в виду? – спросил он холодно, чётко.

– Плод перестал развиваться. Примерно неделю назад. Нужна чистка.

Мир не рухнул. Он замер. Звуки отдалились, свет стал плоским. Я смотрела на потолок, на белые плитки, и думала о жёлтом пледе, который не успела дошить. О сказке, которую читала вчера вечером. О том, что я уже придумала ему имя. Тихо, про себя. Саша.

Процедуру сделали под общим наркозом. Когда я очнулась, была уже ночь. Я лежала в отдельной палате, похожей на гостиничный номер. В горле стоял противный привкус лекарств. В животе – пустота. Физическая, зияющая пустота.

Женя сидел в кресле у окна. Он был уже одет в свой обычный костюм, смотрел в телефон. Услышав моё движение, поднял глаза.

– Ну вот, – сказал он без предисловий. Голос был усталым, раздражённым. – Бывает. Первый раз, ничего страшного. Врач сказала, это часто случается. Природа отбраковывает нежизнеспособное.

Его слова резали, как нож из льда. «Нежизнеспособное». Про нашего Сашу.

– Ты… как? – спросила я хрипло.

– Я? У меня совещание в девять утра. – Он встал, поправил манжет. – Ты тут отлежишься, тебя выпишут. Домой приедешь на такси. Деньги в твоей сумке. Не волнуйся ни о чём.

Он подошёл, поцеловал меня в лоб. Такой же сухой, быстрый поцелуй, как всегда.

– Отдохни. Мы ещё попробуем.

И ушёл. Его шаги затихли в коридоре. Я осталась одна. С пустотой внутри и с деньгами в сумке для такси. Он не кричал, не плакал, не обвинял. Он просто констатировал неудачу и перешёл к следующему пункту повестки дня.

Я лежала и смотрела в потолок. Слёз не было. Было чувство, будто меня вывернули наизнанку, а всё самое важное, нежное – выскребли дочиста, оставив только холодную, скользкую оболочку.

Тогда я ещё не знала, что это было только начало. Что «мы ещё попробуем» превратится в долгий, унизительный крестный путь по клиникам, в уколы, которые превратят моё тело в синяк, в гормоны, которые съедят мою психику, в надежды, за которыми каждый раз будет следовать вот это – леденящее молчание на УЗИ или две полоски на тесте, тающие через неделю в кровавом кошмаре.

Но в тот момент, в той палате, я поняла главное. Его мечта о ребёнке и моя – были разными. Для него это был проект. Продолжение его успеха, его рода, его империи. Для меня – это была жизнь. Маленькая, хрупкая, желанная сама по себе. И когда проект провалился, он просто отложил его в сторону. А я… я потеряла жизнь. И осталась с пустотой, которую не могли заполнить ни новый дом, ни деньги в сумке, ни его уверенное «мы ещё попробуем».

Я сжала кулаки под одеялом. В первый раз в душе, рядом с горем, поселилась крошечная, едва различимая искра гнева. Не на него. На несправедливость этого. На то, что моё огромное, всепоглощающее горе было для него всего лишь досадной заминкой в графике.

Но тогда я эту искру быстро потушила. Сказала себе: «Он прав. Так бывает. Нужно держаться. Ради будущего». Ради следующей попытки. Которая станет ещё одним кирпичиком в стене моего одиночества в этом браке.

***

Я вздрагиваю, возвращаясь в настоящее. Я стою посреди гостиной, и мои ладони лежат на животе. Там – шрам от лапароскопии и вечная, холодная пустота. А в памяти – тот жёлтый плед, который я так и не дошила. Я сожгла его потом, во время одной из особенно тяжёлых депрессий после очередного провала.

Мечта о детях. Она не умерла с последним протоколом ЭКО. Она умерла тогда, в той палате, когда я поняла, что несу её в одиночку. Что мое материнство началось и закончилось в тишине, среди белых плиток на потолке, пока его жизнь шла своим чередом – к совещанию в девять утра.

Я опускаю руки. Подхожу к окну. Смотрю на газон. И думаю, что, может быть, есть другие способы дать жизнь. Не плоти и крови. А чему-то ещё. Чему-то, что не сможет от меня так просто уйти.