Читать книгу Поцелуй чужими губами - - Страница 4

ГЛАВА 4

КОМАНДА

В доме – гробовая тишина. Та, что наступает после взрыва. Только тикают часы в холле, отсчитывая секунды моей новой, пост-унизительной жизни.

Скрип ступеньки на лестнице. Тяжелые, недовольные шаги. Он идет. Я не шевелюсь. Пусть думает что угодно.

Шаги проходят мимо кухни, поднимаются выше. Дверь в кабинет на втором этаже хлопает. Он не пошел меня искать. Он пошел смотреть футбольные highlights или звонить кому-нибудь, чтобы пожаловаться на свою обидчивую, не понимающую шуток жену.

И вот тогда, в этой полной, окончательной тишине и одиночестве, меня накрывает. Не рыдания, а тихие, беззвучные спазмы. Слез нет. Они где-то глубоко внутри, застыли комом в горле. Тело просто трясет, как в лихорадке. Я сжимаю себя руками, пытаюсь сдержать эту дрожь, но не могу. Зубы стучат.

И тут слышу шорох. Еле уловимый, царапающий звук по полу. Я поднимаю голову.

Из-под стола, медленно, с явным усилием, выползает Дэзи. Моя старая такса. Ей шестнадцать, это древность для собаки. Ее рыжая шерсть поседела на морде, глаза затянуты голубоватой пеленой катаракты. Она почти глухая, ее задние лапы плохо слушаются. Но сейчас она, превозмогая скрип суставов, подошла ко мне. Ее холодный, влажный нос тыкается мне в колено. Потом она укладывается рядом, тяжело вздыхая, и кладет свою седую морду мне на ногу.

Один ее теплый бок прижимается к моей холодной ноге. Она не смотрит на меня. Она просто лежит. Дышит. Ее дыхание свистит немного, по-стариковски.

И вот тогда слезы приходят. Не истерика, не вопль. Они просто начинают течь. Тихо, безостановочно, как дождь по стеклу. Капают на старую, потертую шерсть на ее голове. Я не пытаюсь их остановить. Я просто глажу ее теплый, знакомый череп между ушами. Кожа под шерстью тонкая, как пергамент, прощупывается каждый бугорок черепа.

– Дэзи, – шепчу я, и голос срывается в хрип. – Дэзи, милая…

Она вздыхает глубже, как будто говорит: «Я знаю. Я здесь».

Мы сидим так, может, минуту, может, час. Я плачу в полную силу теперь, но тихо, почти беззвучно, как будто боюсь разбудить кого-то. Дэзи терпит мои слезы на своей шкурке. Она лишь изредка облизывает мою руку шершавым, сухим языком.

Я вспоминаю, как она появилась. Щенком, маленьким, неуклюжим комочком. Женя тогда сказал: «Ну что ж, раз детей пока нет…». Это была уступка. Замена. И она стала моим ребенком. Настоящим. Она спала у меня на ногах, когда я болела. Она радостно виляла хвостом, когда я возвращалась из магазина, даже если меня не было пять минут. Она смотрела на меня преданными карими глазами, в которых не было ни капли оценки, осуждения или разочарования. Только любовь. Безусловная, простая, как дыхание.

И пока я гладила ее, в голове пронеслись все эти годы. Вечеринки, где я сидела вот так же, на кухне, с ней после очередной «шутки» Жени. Ночные бдения у окна в ожидании его с «корпоративов». Долгие часы в пустом доме, когда единственным голосом был мой, обращенный к собаке: «Дэзи, идем гулять», «Дэзи, хочешь есть?», «Дэзи, что же нам делать?».

Она была свидетельницей всего. Молчаливой, преданной, всепонимающей. Она видела, как я плакала над отрицательными тестами, как замирала от страха, услышав его шаги, как пыталась «быть лучше», «стать интереснее», угаснуть, раствориться.

– Прости меня, – шепчу я ей, целуя ее в седую шерсть на лбу. – Прости, что я не смогла дать тебе другую жизнь. Веселую. Шумную. С детьми, которые бы таскали тебя за уши. С домом, полным смеха.

Она просто жмурится от поцелуя и тычется носом мне в ладонь.

А потом мысли возвращаются к сегодняшнему вечеру. К лицам гостей. К их молчанию. К их любопытным, жадным взглядам. И к его лицу – самодовольному, сияющему от удачной «шутки».

Во мне поднимается волна такого острого, животного стыда, что я чуть не вскрикиваю. Стыда не за него. За себя. За то, что позволила. За то, что сидела и слушала. За то, что не швырнула ему в лицо графин. За то, что просто ушла, как послушная «собачка».

Я сжимаю пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль резкая, отрезвляющая. Дэзи беспокойно шевелится, чувствуя напряжение в моем теле.

– Всё, – говорю я вслух, и голос звучит хрипло, но твердо. – Всё, Дэз. Хватит.

Слово «хватит» сегодня уже звучало. Из уст Артема. Но теперь оно звучит из моих уст. И оно значит не «прекрати», а «это конец».

Конец чему? Я еще не знаю. Конец терпению? Да. Конец надеждам, что он изменится? О, да, с этим покончено навсегда. Конец этой жизни?..

Я смотрю вокруг на сияющую кухню. На встроенную технику, на идеальный фартук, на пустую, холодную вазу, где сегодня не было цветов. На эту тюрьму из мрамора и стекла.

Нет. Я не могу просто взять и уйти. У меня нет денег. Нет работы. Нет никого, кто бы принял меня с распростертыми объятиями. Мои родители далеко, они старые, они видели только красивую картинку и так гордились «успешным зятем». Сказать им правду? Разрушить их иллюзии? Я не смогу.

И тогда я понимаю, что мое «хватит» – это не бегство. Это внутренняя декларация о независимости. Пока что только внутренняя.

Я поднимаюсь с пола, осторожно, чтобы не потревожить Дэзи. Ноги одеревенели. Подхожу к раковине, умываюсь ледяной водой. Смотрю в зеркало. Распухшие, красные глаза. Следы туши, похожие на синяки. Лицо жертвы.

«Нет, – думаю я. – Больше нет».

Я вытираю лицо. Возвращаюсь к Дэзи, сажусь рядом с ней на пол.

– Слушай, девочка, – говорю я ей, гладя по спине. – Нам нужно держаться вместе. Ты и я. Мы – команда. И что бы ни случилось, я о тебе позабочусь. Обещаю.

Она поднимает на меня свои мутные глаза и медленно виляет кончиком хвоста. Она верит. Ей больше никого не нужно.

Внезапно я слышу шаги на лестнице. Он спускается. Дэзи настороженно поднимает голову, низко рычит в сторону двери. Ее старый, хриплый рык – единственный звук защиты в этом доме.

Я встаю. Быстро протираю глаза последний раз. Беру чашку, делаю вид, что наливаю воду. Дверь открывается.

Евгений стоит на пороге. Он уже переоделся в домашнее – дорогие льняные брюки и футболку. В руке у него планшет. Он смотрит на меня, на собаку у моих ног. Его выражение – не раскаяние, а усталое раздражение.

– Ну что, прооралась? – спрашивает он, без предисловий.

Я не отвечаю. Пью воду, смотрю в окно на темный сад.

– Слушай, я не понимаю, в чем проблема, – он входит, ставит планшет на остров. – Ну пошутил я. Немного неудачно. Ну ты же взрослая женщина. Зачем делать из этого трагедию при гостях? Теперь Сергей мне устроил выволочку, как мальчишке.

Он ждет ответа. Оправданий. Слез. Молчаливого согласия, что он прав, а я – истеричка.

Я поворачиваюсь к нему. Смотрю прямо в глаза. И говорю спокойно, почти равнодушно:

– Я не делала трагедию. Я просто ушла. А то, что твои друзья наконец-то увидели тебя настоящего – это твои проблемы, а не мои.

Он замирает. Его лицо искажается от удивления, а затем от злости.

– Что? Ты это что, мне сейчас указываешь?

– Нет, – говорю я и ставлю чашку в раковину. Звук получается звонким, твердым. – Я просто констатирую факт. Устала я быть твоей «удачной шуткой», Женя. Устала.

Я жду взрыва. Оскорблений. Но он просто смотрит на меня, и в его глазах появляется что-то новое. Не злость, а… недоумение. Как будто его любимая игрушка внезапно заговорила не теми словами.

– Ладно, – отмахивается он, наливая себе виски. – Завтра все забудется. Не выдумывай. И убери собаку с кухни, она тут шерсть везде оставляет.

Он уходит, оставляя меня одну. Снова.

Я смотрю на Дэзи. Она смотрит на меня. И в ее мутных глазах я вижу не жалость, а… уважение? Мне кажется? Нет, наверное, это просто игра света.

Я наклоняюсь, беру ее на руки. Она легкая, как перышко.

– Ничего, девочка, – шепчу я, неся ее на ее лежанку в углу гостиной. – Ничего. У нас все будет по-другому. Я придумаю как.

Укладываю ее, поправляю плед. Она вздыхает и почти мгновенно засыпает, устав от вечерних волнений.

Я стою и смотрю на нее. На ее старенькое, верное тело. И понимаю, что это «по-другому» должно начаться прямо сейчас. Пока это только слово. Но завтра… Завтра я сделаю хотя бы один маленький шаг. В направлении от этой кухни, от этих слез, от этой жизни.

А пока я подхожу к окну и смотрю в темноту. Туда, где должен быть сад. Где-то там, в этой темноте, уже существует то будущее, в котором я не плачу на кухне. Мне просто нужно до него добраться. Сделать первый шаг.

И этим шагом, думаю я, глядя на отражение своего измученного лица в черном стекле, будет что-то очень простое. И абсолютно мое.