Читать книгу Поцелуй чужими губами - - Страница 7

ГЛАВА 7

Встреча с давней подругой

Я сижу в кабинете врача. Белая стерильная комната пахнет антисептиком и несбывшимися надеждами. Врач, женщина с усталым, но добрым лицом, говорит что-то губами. Я вижу, как они движутся: «…резерв яичников истощён… дальнейшие попытки с вашими клетками… крайне низкая вероятность…». Звук доходит до меня как сквозь толщу воды – приглушённый, искажённый. В руке я сжимаю листок с результатами анализов. Цифры, графики, чёрточки. Приговор.

Я выхожу из клиники на слепящее осеннее солнце. Листья под ногами яркие, кричаще-жёлтые. Жизнь кипит вокруг, а у меня внутри – белый шум. Последний мост сожжён. Последняя соломинка утонула.

Я сажусь в машину и долго просто сижу, глядя в одну точку на руле. Потом еду не домой. Я еду в парк. Сажусь на холодную скамейку у озера и смотрю, как утки деловито переворачиваются вверх лапками. И в этот момент, в этой леденящей пустоте, приходит странное, почти безумное решение. Я достаю телефон. Набираю номер своей старой подруги, Лены. Мы не общались года три.

– Алло? Её – голос звучит удивлённо и настороженно.

– Лен, привет. Это Вика.

Короткая пауза.

– Вика? Ого. Как ты? Всё в порядке?

– Да, – лгу я. – Всё. Просто… соскучилась. Может, встретимся? Выпьем кофе?

Ещё пауза, более длинная. Я представляю, как она вспоминает мои вечные отказы, холодность Жени, наше «слишком разное положение».

– Конечно, – наконец говорит она, и в голосе слышится неподдельная радость. – Я как раз свободна. Знаешь кафе «У Марьины» на Арбате?

– Знаю. Через час?

– Да!

Кафе – уютное, немодное, с книжными полками и пирогами. Запах корицы и молотого кофе обволакивает, как тёплое одеяло. Лена уже сидит. Она почти не изменилась. Только вокруг глаз прибавилось морщинок, но глаза – те же, живые, тёплые.

Мы обнимаемся. Она пахнет чем-то домашним, детским кремом и осенней листвой.

– Боже, Вик, я так давно тебя не видела! Ты… выглядишь уставшей.

Я рассказываю ей всё. Не про ЭКО, пока нет. Я говорю, что мне тяжело, что я чувствую себя в ловушке, что я устала. Она слушает, не перебивая, держа мою руку в своих. Потом рассказывает о себе. Работа в школе (она историк), двое детей-погодков, муж-инженер, вечно что-то мастерит дома. Живут скромно, но счастливо. Её жизнь кажется мне такой настоящей, такой насыщенной простыми, важными вещами. У меня сжимается сердце от тоски и зависти. Но хорошей зависти. Как к тому, что могло бы быть.

– Знаешь, – говорю я осторожно, – я думаю… мне нужно что-то делать. Может, работу найти.

Её лицо озаряется.

– Да! Вика, это отличная идея! Ты же талантливая! Помнишь, как ты играла? Или… не знаю, может, преподавать? В той же музыкалке? Ты всегда находила общий язык с детьми.

Мы обсуждаем варианты. Я оживаю. Во мне шевелится что-то забытое – интерес, азарт. Лена обещает спросить о вакансиях в своей школе, может, нужен педагог по музыке в группу продлёнки. Мы договариваемся встретиться на следующей неделе, чтобы я посмотрела на её ребят. Я ухожу из кафе с лёгкостью, которой не чувствовала годами. Во мне теплится маленький, хрупкий огонёк надежды. Не на чудо. На действие.

Вечером Женя приходит домой рано. Неожиданно рано. Я на кухне, пробую новый рецепт супа-пюре из тыквы, который подсмотрела в интернете. На мне старый фартук, в волосах – мука. Я даже напеваю что-то под нос.

Он останавливается в дверях, наблюдает. Его взгляд скользит по мне, по кухне, и я вижу, как его лицо темнеет. Он чувствует перемену. Уловил её по какой-то неуловимой вибрации в воздухе.

– Что это ты такая оживлённая? – спрашивает он, скидывая пиджак.

– Так, ничего, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. – Гуляла немного. Встретила старую подругу, Лену.

Имя падает между нами, как камень в воду. Он медленно подходит к острову, наливает себе виски.

– Лену? Ту, что с вечно ноющим мужем и двумя сопляками в хрущёвке?

Его тон – ядовитый. Огонёк внутри меня съёживается.

– У неё всё хорошо, – тихо говорю я. – Она работает в школе.

– Ну конечно, – фыркает он. – «Работает». За копейки. Чтобы потом жаловаться, как жизнь несправедлива. И чего вы там обсуждали? Цены на гречку и памперсы?

Я молчу, энергично взбивая суп блендером. Гул заполняет кухню, спасая меня от необходимости отвечать.

Он ждёт, пока я выключу прибор.

– Знаешь, Вик, – говорит он уже спокойнее, с отеческой снисходительностью. – Я не понимаю, зачем тебе эти контакты. Эти люди… они не нашего круга. Они тянут назад. Тебе от них одна депрессия. У тебя есть я, есть этот дом, есть всё для красоты и отдыха. Найди себе занятие поинтереснее. Сходи на спа-процедуры, закажи новое платье.

«Занятие поинтереснее». Как будто я – ребёнок, которого нужно занять, чтобы не мешал.

– Я думала… может, мне действительно работу найти, – выдыхаю я, не глядя на него.

Наступает тишина. Настолько густая, что её можно потрогать. Потом он тихо, с нехорошим спокойствием, говорит:

– Зачем?

Я поднимаю на него глаза.

– Что?

– Зачем тебе работа? – он повторяет, отчеканивая каждое слово. – У тебя есть всё. Работа – это стресс, глупая суета, зависимости. Ты хочешь, чтобы какой-то чмошник-начальник указывал тебе, что делать? Ты хочешь вкалывать за три копейки, когда я могу дать тебе в десять раз больше, просто так? Это что, неуважение ко мне? К моим возможностям?

Его логика железобетонна. И убийственна. В его картине мира работа жены – это пощёчина мужу-добытчику.

– Это не про деньги, Женя, – пытаюсь я объяснить, чувствуя, как почва уходит из-под ног. – Мне нужно… чувствовать себя полезной. Иметь своё дело.

– У тебя есть дело! – повышает он голос. – Этот дом! Моё благополучие! Ты думаешь, это просто так – приходить в идеальный дом, где всё сверкает, ужин готов? Это и есть твоя работа, Виктория. И она очень важна. Не принижай её.

Он подходит ко мне вплотную. От него пахнет алкоголем и дорогим парфюмом.

– А эти твои «подруги»… – он говорит слово с таким презрением, что мне хочется сжаться. – Они неудачницы. Потерпевшие. Они будут завидовать тебе, сеять в твоей голове какую-то чушь про «самореализацию». Потому что у них самих ничего нет. Не позволяй им тащить тебя на своё дно. Ты – выше этого.

Он гладит меня по щеке. Жест выглядит нежным, но его пальцы холодные.

– Я забочусь о тебе. Хочу, чтобы у тебя было только лучшее. Поверь мне. Забудь про эту ерунду с работой. И про Лену– тоже. Она тебе не друг.

Он целует меня в лоб – сухой, быстрый поцелуй– и уходит, забирая с собой бокал. Я остаюсь стоять у плиты, рядом с кастрюлей тыквенного супа, который теперь кажется мне символом всей моей жалкой, наивной попытки вырваться.

Всё, что он сказал, было обёрнуто в красивую упаковку заботы. «Я хочу для тебя лучшего». «Я оберегаю тебя от стресса». «Ты – выше этого». Но под упаковкой – голый, жёсткий контроль. Он рисует идеальную картинку: он –успешный добытчик, я – прекрасная, ухоженная хранительница очага. Любое отклонение от роли – угроза картине. Работа? Значит, он недостаточно обеспечивает. Подруги? Значит, я ищу понимания на стороне, значит, он недостаточен как собеседник и защитник.

Я медленно выключаю плиту. Огонёк внутри погас. Задут одним дыханием. Я открываю мессенджер. Лена прислала сообщение: «Было так здорово! Жду на следующей неделе! Скинула тебе ссылку на вакансию в соседней школе, посмотри!»

Я смотрю на экран. Потом поднимаю глаза и вижу своё отражение в чёрном стекле панорамного окна. Женщина в фартуке. С пустыми глазами.

Мой палец зависает над экраном. Набрать ответ? Согласиться? Пойти против его воли? Скандал, упрёки, холодная война… У меня нет сил. Ещё нет.

Я пишу: «Спасибо, Лен. Посмотрю. Как будут силы – я напишу». И стираю второе предложение. Оставляю только сухое: «Спасибо. Посмотрю».

Я откладываю телефон. Беру тарелку, наливаю суп. Сажусь за стол одна. Суп вкусный. Тёплый. Успокаивающий. Но я ем его без удовольствия. Как лекарство. Как питательную смесь, которая поддерживает в тебе жизнь, когда душа уже хочет умереть.

В тот вечер я не плачу. Я просто понимаю. Понимаю, что моё «хватит» должно быть громче. Должно быть подкреплено чем-то, что не сломается от одного его слова. Пока у меня этого нет. Пока я – только тыквенный суп и несмелое «посмотрю».

Но где-то в глубине, под слоем покорности, зреет новое чувство. Не надежда. Решимость. Холодная, твёрдая, как камень. Чтобы вырваться из этой красивой клетки, мне понадобится своя отмычка. Свои ресурсы. Своя, тихая, невидимая для него сила.

И я начинаю её искать.