Читать книгу Поцелуй чужими губами - - Страница 16

ГЛАВА 17. Разговор с мамой

Тишину моего утра разорвал не скрип ступеньки и не хлопок двери гаража. Разорвал телефонный звонок с неизвестного номера. Я подняла трубку, ожидая очередного спама.

– Виктория, дочка? – в трубке прозвучал голос, от которого у меня перехватило дыхание. Тёплый, с лёгкой хрипотцой, прорезанный помехами дальней связи. Мама.

– Мам? – выдохнула я. – Что случилось? Ты где?

– В городе. На вокзале. Приехала. Не могла больше, сердце чуяло, что у тебя неладно.

У меня похолодело внутри. Она никогда не приезжала без предупреждения. И «сердце чуяло». Материнская интуиция –страшная сила. Особенно когда мама три года как овдовела и живёт одна, в пяти часах лёта отсюда.

– Мам, ты где на вокзале? Сиди, никуда не уходи, я сейчас выезжаю!

–Уже не на вокзале. Такси вызвала. Снимаю комнату в гостинице, в центре. «Уют», кажется. Не езди, дорогая, встретимся в кафе рядом. «Старый город», через дорогу. Я уже тут.

Она повесила. Я стояла посреди кухни, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Мама здесь. Она что-то знает. Или догадывается. Она видела меня насквозь всегда, даже по телефону. А за последний месяц мои отчёты о жизни стали короче и фальшивее.

Я быстро надела что-то нейтральное, схватила сумку и ключи. Евгений был на работе. К счастью. Я не представляла, какой будет реакция мамы, если она увидит его сейчас – ледяного, высокомерного.

Кафе «Старый город» оказалось крошечным, уютным подвальчиком с кирпичными стенами и запахом свежей выпечки. Мама сидела у дальнего столика, спиной ко входу, но я узнала её сразу – по прямой, несмотря на годы, спине и седым, аккуратно уложенным волосам. Перед ней стояла нетронутая чашка кофе.

Я подошла. Она обернулась. И я увидела её лицо– морщинистое, доброе, и полные такого беспокойства и любви глаза, что у меня комом подкатилось к горлу.

– Мамочка…

– Садись, доченька, – она встала, обняла меня крепко, по-старушечьи пахнущее душистым мылом и дорогой. Потом отодвинулась, держа за плечи, и пристально вгляделась в моё лицо. – Господи, какая ты худая. И глаза… как у затравленной.

– Мам, всё в порядке, – автоматически сказала я, садясь.

– Не ври матери, – она села напротив, и её голос стал твёрдым. – Ты не звонишь две недели. Отвечаешь односложно. А когда я в прошлый раз спросила про Женю, ты сменила тему. И голос у тебя… безжизненный. Я не спала три ночи и купила билет. Что происходит?

Я хотела сказать «ничего». Хотела улыбнуться и рассказать про курсы, про сад. Но под её прямым, любящим взглядом вся моя броня из холодного спокойствия дала трещину. Губы задрожали.

– Мам… – голос сорвался. Я опустила голову, чтобы скрыть навернувшиеся слёзы.

– Говори, Викуля. Всё говори. Я всё равно уже догадываюсь.

И я заговорила. Тихо, сбивчиво, не в хронологическом порядке. Про последнее ЭКО и его реакцию. Про вечеринку и «увядающий букет». Про яблоню на газоне. Про серьги в куртке и скандал в офисе. Про Дэзи. Про его слова: «нищая и никому не нужная». Про адвоката. Про чёрную тетрадь. Про ширмы из бамбука и курс по дизайну.

Она слушала, не перебивая. Лицо её становилось всё суровее, каменело. Только пальцы, сжимавшие край стола, побелели. Когда я договорила, в кафе повисла тяжёлая тишина. Потом она медленно выдохнула.

– Дура я старая, – прошептала она хрипло. – Я же радовалась, когда ты за него выходила. Красивый, умный, перспективный… А я не разглядела. Не разглядела, что за этой красотой – пустота. А ты… ты всё терпела. И мне не сказала. Почему?

– Не хотела волновать. Вы с папой… – я замолчала.

– Папа умер бы от инфаркта, узнав, как с тобой обращаются, – резко сказала она. – А я… я жива. И пока жива, я на твоей стороне. Понимаешь?

Она достала из сумки платок, вытерла мои слёзы, потом свои.

– Так. Хватит реветь. Плакать будем потом. Сейчас думать надо. Адвокат у тебя есть – хорошо. Деньги свои есть – хорошо. А что с жильём? Ты же не останешься в том… в том склепе?

– Пока не знаю. Я… я даже не решила окончательно, мам. Я только консультируюсь.

– Решай, – сказала она просто. – Решай сейчас. Потому что жить с человеком, который считает тебя мусором, нельзя. Ни один день. Ты себя загубишь окончательно.

Её прямоту било, как молотом. Не было снисхождения, жалости. Была суровая, материнская правда.

– Но куда я пойду? – спросила я, чувствуя себя опять потерянным ребёнком.

– Ко мне. Комната в общежитии у меня одна, но тылы всегда твои. Или снимай здесь комнату. На первое время. А потом… потом видно будет. Ты же учишься? На кого?

– Ландшафтный дизайн, – пробормотала я.

– Ну вот! – она даже слегка стукнула ладонью по столу. – Будет профессия. Будешь сады разводить. Хорошее дело. Чего ты боишься-то? Того, что он назвал тебя нищей? Так богатство не в деньгах, дочка. Богатство– в душе. А у тебя её почти убили. Надо спасать.

Она говорила с такой уверенностью, с такой верой в меня, которых у меня не было. Как будто для неё мой побег и новая жизнь были не трагедией, а единственно правильным, очевидным решением.

– А Женя… – начала я.

– Какая разница, что он? – перебила мама. – Он уже всё сказал. Всё показал. Он тебя не любит. И никогда не любил. Любовь так не выглядит. Тебе сорок четыре. Полжизни ты ему отдала. Хватит. Остаток живи для себя.

Она помолчала, глядя на меня.

– Ты же ребёнка хотела. А теперь представь, что у тебя есть дочка. И с ней поступают так, как с тобой. Что бы ты ей посоветовала? Терпеть? Ради чего?

Этот вопрос пронзил меня. Я представила. И всё встало на свои места с леденящей ясностью. Ни за что. Ни за что на свете я не пожелала бы такой жизни своей дочери.

–Я бы сказала бежать, –тихо ответила я.

– Вот и беги, – кивнула мама. – А я помогу. Чем смогу. Деньгами – немного есть, отложила. Руками – перевезти вещи, обустроиться. А главное –я здесь. Ты не одна.

Это «ты не одна» было важнее любых денег. Я обхватила её руку своими холодными пальцами.

– Мам, я боюсь. Боюсь, что не справлюсь. Что у меня ничего не получится с работой. Что я останусь жалкой, одинокой разведёнкой.

– А сейчас ты что? – спросила она безжалостно. – Счастливая замужняя женщина? Справишься. Будешь падать – встанешь. Будешь плакать – выплачешься. Зато будешь знать, что ты – хозяйка своей жизни. А не приложение к чужой.

Она выпила свой остывший кофе, сморщилась.

– Фу, холодный. Давай закажем тебе что-нибудь горяченькое. И торт. Надо силы восстанавливать.

Пока мы ели (я – почти механически, она – с деловитым видом), она выспрашивала детали про адвоката, про мои финансы, про курс. Давала практические советы, как вести себя с Евгением, пока я не перееду («Молчи, кивай, избегай. Не давай повода для скандала. Копи силы для главного»).

Провожая её до гостиницы (она наотрез отказалась ехать ко мне, сказав: «Не хочу даже на порог того дома ступать»), я чувствовала себя другим человеком. Не окрепшим, нет. Но… не одиноким. За моей спиной встала тихая, но несгибаемая фигура моей матери. Та, что всегда верила в меня, даже когда я сама в себя не верила.

– Завтра позвоню, – сказала она, обнимая меня на прощание у входа в «Уют». – И не вздумай сдаваться. Ты моя дочь. У нас в роду Смирновых все – крепкие. Выдержим.

Я шла домой пешком, хотя шёл мелкий дождь. Капли смешивались со слезами на моём лице, но это были уже не слёзы отчаяния. Это были слёзы облегчения. Стыд, что я так долго скрывала, страх осуждения – всё это растворилось в её простом, твёрдом принятии.

Дома было тихо и пусто. Я подошла к окну, за которым стояли бамбуковые ширмы. За ними был мой сад. И теперь, я знала, за десятки километров отсюда есть комната в гостинице, где спит женщина, которая верит, что из этого сада может вырасти моё будущее. И эта вера была крепче любой ширмы и страшнее любых угроз Евгения.

Я открыла чёрную тетрадь. На чистой странице я написала: «Союзники. 1. Михаил Львович Зайцев (адвокат). 2. Ирина Петровна (соседка, поддержка). 3. Мама (тыл, вера, сила)».

Список рос. И с каждым новым именем моя «территория» становилась не только больше, но и надёжнее.