Читать книгу Поцелуй чужими губами - - Страница 5

ГЛАВА 5

Тихо. Слишком тихо. После вчерашнего гула голосов эта тишина кажется физическим давлением на барабанные перепонки. Я сижу у окна в гостиной, пустой кружкой в руках, и смотрю на свой газон. На идеальный, немой газон.

Дэзи спит у моих ног, её старый бок равномерно поднимается и опускается. Я глажу её за ухом, и мысль о том, что нужно что-то делать, бродит где-то на периферии сознания, но не может пробиться сквозь плотный туман апатии. Вместо этого меня выносит на другую волну. На волну воспоминаний. Туда, где всё началось. Где не было ни этого дома, ни этой тишины, ни этого ледяного кома в груди.

***

Консерватория. Осень. Воздух внутри пахнет старым деревом, пылью и чем-то неуловимо творческим – смесью канифоли, пота и волнения. Я бегу по длинному, слегка скрипучему коридору, опаздывая на лекцию по истории музыки. В руках – тяжёлая папка с нотами, они так и норовят выскользнуть. Я заворачиваю за угол и – врезаюсь.

Не в стену. Во что-то твёрдое, тёплое, пахнущее кожей и свежим ветром. Мои ноты взлетают в воздух и рассыпаются по полу белым, испещрённым птичьими следами, веером.

– Ой, простите! – мы говорим это хором, одновременно наклоняясь, чтобы собрать листы. Наши головы чуть не сталкиваются.

Я поднимаю глаза и вижу его. Не такого, как сейчас. Другого. Ему двадцать пять. Он в простых джинсах и чёрной водолазке, но на нём это сидит как на атлете. Волосы темные, чуть вьющиеся, падают на лоб. И улыбка. Боже, эта улыбка. Она не просто широкая. Она заразительная, беззаботная, с чуть хищным прищуром светло-карих глаз, будто он только что выиграл пари или увидел что-то невероятно забавное. В ней столько жизни, столько уверенной, солнечной энергии, что мне на мгновение перехватывает дыхание.

– Кажется, я устроил дирижёрский беспорядок в вашем оркестре, – говорит он, и голос у него низкий, с лёгкой, приятной хрипотцой. Он ловко подхватывает разлетевшиеся листы, аккуратно складывает их. Его руки – большие, с длинными пальцами, но выглядят сильными, не музыкантскими.

– Это я виновата, бежала, как угорелая, – бормочу я, чувствуя, как жарко становится щекам. Я застенчива, всегда была. Особенно с такими парнями. Такими… яркими. Они казались мне существами с другой планеты.

– А что так спешишь? Пожар? – он протягивает мне папку, и наши пальцы касаются на секунду. У него тёплые, сухие руки.

– Лекция. Опоздаю.

– По истории? У Бориса Сергеевича? – он усмехается. – Не переживай, он первые пятнадцать минут всё равно бубнит про себя в бороду. Успеешь. Я, кстати, Женя. С физфака. Заблудился, ищу аудиторию 312. Хожу, как дурак, уже полчаса.

Он говорит легко, без тени стеснения. И в его присутствии моя собственная застенчивость куда-то отступает. Мне хочется улыбнуться в ответ.

– Я Вика. И аудитория 312 – это следующий поворот налево. Я как раз мимо.

– Значит, провожатый нашелся! – он делает театральный жест рукой. – Веди, о просвещённая муза!

Мы идём вместе. Он на голову выше, и мне приходится слегка запрокидывать голову, чтобы смотреть на него. Он задаёт вопросы. Что играю? (Фортепиано). Любимый композитор? (Шопен, но я стесняюсь в этом признаться, говорю «ну, разные»). Сложно ли тут учиться? Он рассказывает, что пришёл к другу, чтобы забрать конспекты, а тот его кинул. Говорит о своих занятиях – что-то про ядерную физику, но так просто и увлечённо, что даже я, полный гуманитарий, слушаю, раскрыв рот. Он кажется таким… цельным. Таким знающим, куда идёт. У меня в голове в то время – только экзамены, репетиции, смутная мечта о сцене и тихое, почти неосознанное желание быть любимой.

Мы доходим до двери 312. Из-за неё доносятся скучные интонации Бориса Сергеевича.

– Ну, вот и приехали, – шепчет он, и его глаза смеются. – Спасибо за спасение от вечного блуждания. Может, отблагодарить как-нибудь? Кофе, например? После твоей… лекции?

Я замираю. Меня приглашают. На свидание. Парень с физфака, красавец, уверенный в себе. Меня, Вику, серую мышку с роялем.

– Я… – начинаю я.

– Отлично! – перебивает он, как будто мое молчание – уже согласие. – Встречаемся здесь через… два часа. Не убежишь?

Он не ждёт ответа. Кивает, ещё раз улыбается этой своей ослепительной, покоряющей улыбкой и уходит, легко перешагивая через две ступеньки сразу. Я стою, прижав папку к груди, и смотрю ему вслед. Сердце стучит как сумасшедшее. В голове – каша из восторга и неверия.

***

Мы пили кофе в крошечной, дымной забегаловке через дорогу от консерватории. Не в том стильном месте, куда он позже будет водить меня «для вида». Там пахло жареным луком, дешёвым кофе и сигаретами. Но я не замечала запахов. Я смотрела на него и слушала. Он говорил о своих планах покорить мир. Не буквально, конечно. Но он уже тогда видел себя не учёным в лаборатории, а человеком дела. «Физика – это фундамент, – говорил он, – а на фундаменте можно построить что угодно. Бизнес, технологии, будущее». Он был полон амбиций, и они не казались пустым бахвальством. В них была сила. Убеждённость.

Он спросил, о чём мечтаю я. Я смутилась. Сказала что-то невнятное про «играть, наверное». Он посмотрел на меня с таким интересом, с таким вниманием, как будто мои скромные мечты были важнее его грандиозных планов.

– Это красиво, – сказал он. – Сохранять красоту. Я бы не смог. Мне нужно создавать. Завоёвывать.

Он проводил меня до общежития. У входа взял за руку. Не за пальцы, а за всю ладонь, уверенно, крепко.

– Мне нравится, Вика. Ты… другая. Не такая, как все эти курицы вокруг. Ты тихая. Настоящая.

Он поцеловал меня. Первый поцелуй. Недолгий, но уверенный. От него пахло кофе и той самой, невероятной уверенностью в своём праве на всё лучшее. И мне казалось, что это лучшее теперь – я.

***

Я моргаю, возвращаясь в гостиную. В тишину. В холод.

Дэзи постанывает во сне.

Я смотрю на свои руки, лежащие на коленях. Те же руки, что когда-то держали папку с нотами. Теперь они просто лежат. Пустые.

От того воспоминания остался сладковато-горький привкус, как от испорченного мёда. Тогда я увидела в нём силу. Увидела того, кто будет вести, кто будет решать, кто построит для нас «будущее». Моя тихость, моя «настоящесть» на фоне его яркости казалась не недостатком, а достоинством. Я думала, мы дополняем друг друга. Как тихая мелодия и мощный, уверенный аккомпанемент.

Я не увидела тогда, в той улыбке и в той уверенности, семян высокомерия. Не услышала в его словах «сохранять красоту» будущего пренебрежения к моему «немужественному» занятию. Для него уже тогда мир делился на создающих и сохраняющих. На завоёвывающих и… на завоёванных.

Он завоевал меня. Легко и красиво. Как трофей. Красивый, неглупый, музыкальный трофей, который будет красиво смотреться в интерьере его будущей успешной жизни.

А я… я с радостью позволила себя завоевать. Потому что быть завоеванной таким принцем казалось счастьем. Потому что его уверенность была таким контрастом моей вечной неуверенности. Я думала, он будет моей крепостью. Не понимая, что крепости тоже бывают тюрьмами.

Солнечный зайчик от окна упал на идеальную поверхность газона, слепя глаза. Я отвернулась.

Тот Женя, с искрящимися глазами и тёплыми руками, растворился. Остался только этот. Тот, что спит наверху после вчерашнего «успеха». И между ними – двадцать лет. Двадцать лет, в которых я по капле отдавала ему себя, свою музыку, свои мечты, свою веру, пока не осталась вот эта пустая оболочка, сидящая у окна и вспоминающая, с чего всё началось.

Это было не зло. Это была ошибка. Ошибка, за которую я расплачиваюсь каждый день. И понимание этого не приносит облегчения. Оно приносит только ещё более горькое осознание: чтобы выбраться отсюда, мне придётся отказаться не только от него. Мне придётся отказаться от той девушки, которая поверила в сказку. И это, наверное, самое сложное.