Читать книгу Поцелуй чужими губами - - Страница 9

Глава 9. Страшный вердикт

Жёлтый плед сгорел в камине с едким запахом синтетики. Я смотрела, как языки пламени лижут недовязанные края, и думала, что сжигаю не просто вещь, а целую вселенную. Вселенную, в которой был Саша. Потом был Максим, замерший на восьмой неделе. Потом – надежда на двойню после первого ЭКО, обернувшаяся выкидышем на двенадцатой.

После каждой потери во мне оставалась выжженная территория. И каждую такую территорию Женя методично заселял новой версией «нашего будущего».

– Не зацикливайся, – говорил он после первой чистки, заказывая путевки на Мальдивы. – Смени обстановку. Нужно отвлечься.

Я смотрела на бирюзовый океан и видела бездонную, равнодушную глубину, в которой утонула моя маленькая, нерожденная вселенная.

– Ты слишком нервничаешь, – ворчал он после второго провала, нанимая мне личного фитнес-тренера и нутрициолога. – Телу нужна идеальная форма, чтобы принять беременность. Никакого стресса.

Я выполняла план тренировок, ела прописанную зелень и чувствовала, как моё тело превращается в безупречный, стерильный, пустой сосуд. В инкубатор.

С каждым разом его участие становилось всё более… деловым. Он изучал рейтинги клиник, сравнивал протоколы, выбирал врачей, как менеджер проекта выбирает подрядчиков. Он платил. Это было его главным вкладом. Его жертвой. И эта жертва давала ему моральное право требовать.

– Я вкладываю в это колоссальные средства, Вика, – говорил он, когда я, обессиленная гормонами, не могла встать с кровати от мигрени. – Ты хотя бы старайся держаться. Не раскисай.

«Не раскисай». Когда тебя разрывает от пустоты внутри и от химической бури снаружи.

А потом был тот разговор, после третьего, особенно мучительного протокола, который закончился ничем. Я лежала на диване, завернувшись в плед, и смотрела в одну точку. Он ходил по гостиной, разгневанный.

– Я не понимаю! Все анализы в норме, деньги заплачены, лучшие специалисты! Что ты делаешь не так?

Я посмотрела на него. Прямо. Впервые за долгое время.

– «Я»? – тихо переспросила я.

Он махнул рукой.

– Ну ты же понимаешь, о чём я! Организм должен откликаться! Может, дело в твоей… психосоматике? Ты слишком зажата, боишься. Нужно расслабиться.

В тот момент во мне что-то переломилось. Но не в сторону освобождения. В сторону отчаяния. Он был прав в одном– я боялась. Боялась, что это никогда не случится. И это «никогда» было страшнее всего. Потому что если не ребёнок, то что оставалось? Ради чего я терпела его пренебрежение, его измены, его унизительные «шутки»? Ради чего я отказалась от работы, от друзей, от самой себя?

Ребёнок стал единственной валютой, в которой я могла оправдать своё существование в этом браке. Для себя. Не для него. Для него оправданием были мои красота, ухоженность, умение вести дом – функции жены. Но для меня, внутри, эти функции ничего не стоили. Они были оболочкой. Смысл должен был быть в начинке. В продолжении. В любви, которая примет тебя всю, даже такую сломанную.

Я представляла, как держу на руках младенца. Своего. Его тёплое, доверчивое тельце. И в этой картинке было всё: и оправдание («я ради тебя всё стерпела»), и надежда («ты изменишь своего отца, ты сделаешь нас семьёй»), и спасение («ты будешь любить меня просто так, ты будешь моим»). Это была моя светлая атлантида, ушедшая под воду, к которой я бесконечно пыталась доплыть.

И с каждой неудачей эта мечта становилась не слабее, а навязчивее. Одновременно и раной, и наркотиком. Я ловила себя на том, что засматривалась на коляски в парке, и тут же отворачивалась, сжавшись от боли. Я покупала и прятала на дальнюю полку крошечные носочки – талисманы. Я читала форумы для таких же, как я, и чужое отчаяние подпитывало моё.

Женя использовал это. Не со злым умыслом, нет. Он просто видел рычаг и нажимал на него.

– Если бы у нас был ребёнок, ты бы не сидела, уткнувшись в телефон, – бросал он, когда я пыталась отстраниться, погрузившись в книгу.

–Ты думаешь только о себе и своих страданиях. А представь, каково мне? Я тоже хочу сына! – говорил он, возвращаясь с запахом чужого парфюма.

И я верила. Верила, что ребёнок всё исправит. Что материнство наконец-то даст мне ту неуязвимость, ту внутреннюю силу, чтобы либо изменить его, либо перестать нуждаться в его любви. Ребёнок был тем волшебным ключом, который должен был открыть дверь в нормальную жизнь. Ту, где мы – семья. Где он смотрит на меня не как на фон, а как на мать своего ребёнка. С уважением. С благодарностью.

Поэтому я терпела. Терпела его комментарии по поводу моего веса, набранного от гормонов. Терпела его раздражение, когда я плакала от отчаяния. Терпела его любовниц, убеждая себя, что «это просто физиология, он же возвращается ко мне, в нашу семью, которую мы построим». Я вкладывала в мечту о детях все свои нерастраченные силы, всю подавленную ярость, всю невыплаканную боль. Она стала гигантским, тихим оправданием для всего.

А потом пришёл последний, окончательный вердикт врача. «Резерв истощён. Своими клетками – шансов нет. Можно рассмотреть донорские или суррогатное материнство».

Я рассказала ему вечером. Он слушал, смотря на меня через стол.

– Донорские? – переспросил он, и его лице выразило брезгливость. – Чужие клетки? Нет, Вика, это не вариант. Я не собираюсь растить чужого ребёнка.

– Но он будет моим… нашим, – слабо попыталась я возразить.

– Биологически – нет. Это подмена. – Он отпил вина. – Суррогатка… дорого, морока, и опять же – чужая женщина будет вынашивать. Неприятно. Нет, раз природа распорядилась так… значит, нужно принимать.

«Принимать». Как приговор.

И в тот момент рухнула не просто мечта. Рухнуло единственное оправдание. Вся конструкция, на которой держалась моя жизнь в этом браке двадцать лет, рассыпалась в прах. Осталась я. Сорокачетырёхлетняя женщина. Без детей. Без карьеры. Без уважения мужа. С пустым, бесплодным телом и такой же пустой, выжженной душой.

И тогда, в леденящей тишине после его слов, и родилось то самое «хватит». Оно родилось не из силы, а из полного, тотального краха. Когда терять уже нечего, страх теряет власть.

Я сижу сейчас в гостиной и понимаю это. Понимаю, что все эти годы я пыталась заполнить ребёнком дыру, которую прогрыз в моей душе он. Я хотела дать жизнь, чтобы почувствовать себя живой. Это была ошибка. Жизнь нельзя вложить в другого, как в копилку, надеясь, что он вернёт её тебе с процентами любви и смысла.

Я смотрю на свои руки. Те же руки, что гладили воображаемый животик, шили несшитый плед, втыкали в себя бесчисленные иглы от уколов. Они сильные. На них видны вены. Это руки взрослой женщины. Не матери. Но просто – женщины. Которая существует. Сама по себе.

Мечта о детях была моим щитом и моей клеткой. Теперь щита нет. Клетка осталась. Но дверь в ней… дверь в ней теперь не заперта на замок под названием «а как же дети?». Она просто тяжелая. Заросла паутиной страха и привычки. Но её можно открыть. Если набраться духу и толкнуть.

Внизу, у моих ног, постанывает во сне Дэзи. Она – не ребёнок. Она – старая собака. Но она любит меня. И я люблю её. Это – не та грандиозная, искупительная любовь, о которой я мечтала. Это – простое, тихое чувство. Оно не оправдывает двадцать лет унижений. Но оно – настоящее. И его, возможно, достаточно, чтобы сделать первый шаг. Чтобы начать искать другие способы быть живой. Не через кого-то. Для себя.