Читать книгу Истинное Предназначение - - Страница 13

Шатёр клана Цин встретил их волной тепла, тяжелых ароматов дорогих благовоний и вина. Золотая вышивка на шёлковых стенах мерцала в свете нефритовых ламп. За столом из чёрного дерева сидели двое:

Мужчина (Цзи Шань) – в пышном жёлтом ханьфу, расшитом золотыми драконами. Лицо – словно высечено из гранита: резкие морщины у рта, взгляд суровый, неприятный, оценивающий, как цену раба на рынке.

Женщина (Цзи Лин Хуа) – в ярком оранжевом ханьфу, усыпанном рубинами. Несмотря на дорогие краски, лицо её было бледным от немой зависти, когда она увидела внешность Чжай Син.

Они восседали на высоких креслах с подлокотниками в виде фениксов – троны, подчёркивающие статус.

– Доброго вечера. Сегодня я рад приветствовать каждого из вас. Хочу представить вашему вниманию мою особенную гостью – Чжай Син. Цзи Чун легким жестом провел Чжай Син вперед.

Цзи Лин Хуа, женщина в рыжем, едва сдержала презрительный вздох, ее тонкие пальцы сжали край веера. Цзи Шань, мужчина, лишь медленно, с преувеличенной тяжестью склонил голову – кивок владыки, снисходительно допускающего в свое присутствие незначительного вассала.

– Знакомься. Это мой брат, верный соратник, прошедший со мной сквозь огонь и воду – Цзи Шань. И его прекрасная супруга – Цзи Лин Хуа.

Чжай Син сделала безупречный, отточенный поклон. Движение было выверенным, учтивым, но в нем не было ни капли подобострастия, лишь холодная, отстраненная формальность.

– Как интересно. Рада знакомству.

– Чжай Син, садись, прошу…

Цзи Чун указал на место рядом с собой, рядом со своим креслом. Он сам придвинул для нее подушку из парчи, и этот жест, столь простой и заботливый, прозвучал вызовом в натянутой тишине шатра.

Чжай Син склонила голову в благодарность и заняла указанное место. Ее осанка была безупречна, спина пряма, а руки изящно сложены на коленях. Молчаливая статуя совершенства и силы посреди этой удушающей роскоши.

– И как же ты удостоился чести познакомиться с ней, Цзи Чун? – Цзи Лин Хуа сладко протянула, играя раскрытым веером, но ее глаза, узкие и блестящие, как у гадюки, сверлили гостью, пытаясь найти брешь в ее броне.

– Она охотилась за шпионом у самых границ наших владений, – улыбнулся принц, бросив на Чжай Син быстрый, одобряющий взгляд. – Не мог не подойти и не восхититься такой отвагой и… грацией.

Чжай Син опустила взгляд, изображая скромность, которую тут же разбил визгливый, пронзительный крик Цзи Лин Хуа.

– Цзи Чун, что ты творишь?! Она с силой стукнула веером по столу, заставив звякнуть нефритовые чашки. – Что, если она и есть тот самый шпион?! Если она пришла сюда, чтобы убить тебя?! Выгони ее немедленно!

Тишина, наступившая после ее слов, повисла в воздухе густой, удушающей пеленой. Их взгляды утяжелились: тяжелый, оценивающий взор Цзи Шаня, пылающий ненавистью – Цзи Лин Хуа, вопрошающий – Цзи Чуна.

Чжай Син медленно подняла свои янтарные глаза. Не было ни страха, ни гнева, лишь бездонное, ледяное спокойствие горного озера.

– И в мыслях не было подобного. Оставьте свои фантазии при себе. – ее голос прозвучал тихо, но с такой стальной уверенностью, что слова прозвучали как приговор.

– Как ты смеешь?! – взвизгнула Цзи Лин Хуа, вскакивая на ноги. Ее лицо исказилось от внезапной ярости.

Чжай Син поднялась. Ее движения были плавными и полными невысказанной силы и ума.

– Принц, благодарна за приглашение, – обратилась она к Цзи Чуну, – Но, полагаю, мне действительно пора.

Цзи Чун стремительным движением накрыл ее руку своей ладонью. Его пальцы были удивительно теплыми и сильными, их прикосновение обожгло ее кожу, нарушив ледяную изоляцию.

– Цзи Лин Хуа, – его голос, обычно такой живой и открытый, вдруг зазвенел, как обнаженная сталь. – Я пригласил ее сюда. Она – моя гостья. Разве клан Цин славится тем, что бросается на гостей, как свора псов на бездомного щенка? Извинись. Сейчас же.

– Что?! Извиниться?! Перед Чжай Син…?! – Женщина задыхалась, ее грудь бурно вздымалась, а глаза метали молнии.

– Довольно! Прекратите! – Цзи Шань поднял руку, и его суровое, непроницаемое лицо вдруг расплылось в широкой, маслянистой улыбке дипломата, привыкшего гасить чужие скандалы.

– Ну что вы, как дети! Цзи Лин Хуа, ты ведь, конечно, пошутила, любовь моя? Просто попыталась разрядить обстановку?

Цзи Лин Хуа поймала взгляд мужа. Ее губы дрогнули, и на лице появилась вымученная, кривая улыбка.

– Конечно, дорогой, я пошутила…

– Значит, и извиняться не нужно, правда, Цзи Чун?

Принц сжал губы, чувствуя фальшь, но, видя, что открытый конфликт исчерпан, кивнул.

– Конфликт исчерпан. Цзи Шань поднялся, сделав насмешливый, неглубокий поклон в сторону Чжай Син:

– Взаимно. Рады знакомству. Мы, пожалуй, пойдем. Нас ждут дела.

Цзи Шань взял под локоть бледную от ярости и унижения Цзи Лин Хуа и почти выволок ее из шатра. На прощание та бросила на Чжай Син взгляд, полный такой немой ненависти, что казалось, воздух зарядился ядом.

Когда занавесь шатра захлопнулась, Цзи Чун тяжело вздохнул. Он подошел к Чжай Син, его взгляд искал ее глаза, полный искреннего смущения.

– Прости. Это… было безобразно. Этого больше не повторится.

Цзи Чун снова взял ее руку, и на этот раз его большой палец нежно, почти неосознанно, провел по ее ладони.

Этот жест был настолько интимным, так явно нарушал все границы условностей, что Чжай Син почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

«Что это? Игра? Или… нечто иное?» – мысли метались в ее голове с безумной скоростью. Она подавила непроизвольную дрожь, заставив свой голос звучать ровно и холодно:

– Не страшно. Я понимаю. Ты – наследник. Их тревога за твою безопасность… законна, ясна.

– Не стоит их оправдывать. Я и сам в состоянии постоять за себя. И за тех, кто мне дорог.

Цзи Чун широко улыбнулся, и его взгляд, теплый и настойчивый, впился в черты ее лица, словно пытался разгадать самую сокровенную тайну. Затем он сделал шаг назад, словно давая ей передохнуть.

– Чжай Син, прогуляемся? Хочу показать тебе наш лагерь. Завтра мы выдвигаемся дальше.

– Не против. – ответила она, и в ее голосе впервые прозвучала легкая, неуловимая усталость.

Они вышли из душной, наполненной интригами атмосферы шатра в хрустальную свежесть зимней ночи. Холодный воздух обжег легкие, и Чжай Син с наслаждением вдохнула его полной грудью.

Цзи Чун повел ее по огромной территории лагеря клана Цин.

Затем показал многие интересные вещи с гордостью хозяина: десятки шатров из цветного шелка, охраняемые воинами в сияющих доспехах, откуда доносился смех и звон бокалов; тесные, пропахшие дымом палатки простых солдат, греющихся у костров; грозные ряды осадных орудий, покрытых инеем.

Они остановились под навесом у догорающего костра. Чжай Син присела на грубую колоду, а Цзи Чун остался стоять рядом, его фигура вырисовывалась темным силуэтом на фоне звездного неба.

– Цзи Чун, – она посмотрела на языки пламени, избегая его взгляда. – Зачем вам перевал «Чжунлин» ?..

Он заметил, как она слегка сжала плечи от пронизывающего холода. Не говоря ни слова, он снял свой тяжелый плащ из черного бархата, подбитый мягким горностаем, и накинул его ей на плечи.

– Возьми. Согреешься.

Этот простой, заботливый жест обжег ее сильнее, чем пламя костра. Она почувствовала, как что-то тает внутри, и поспешно прошептала:

– Спасибо. Мне приятно.

– У нас почти ничего не осталось, Чжай Син, – его голос снова стал серьезным. – Наши земли истощены, ресурсы на исходе. Людям нечем питаться. Это нужно остановить. Перевал «Чжунлин» – наш путь к выживанию, и спасению.

«Конечно. Сначала убиваете ради выживания. После – ради забавы. Как когда-то охотники, загнавшие меня, растерзавшие Чун Гуна»

– Но почему не попробовать восстановить то, что есть? – спросила она вслух, и в ее голосе прозвучала неподдельная искренность. – Завести скот, выращивать новые культуры. Начать развиваться самим, а не отнимать чужое?

Цзи Чун задумался, его взгляд ушел вглубь себя. Искренность в его глазах была неожиданной.

– Не знаю. Я и отец… мы часто задаемся тем же вопросом. Но народ ропщет, требует действий. И я их понимаю. Голод – не лучший советчик, но очень настойчивый, и крайне опасный.

«Не понимаю. Обманывает? Заигрывает? Или же ищет сочувствия?» – анализировала Чжай Син, наблюдая за ним.

– Славная молва о вас ходит, Принц, – она подняла на него свои янтарные глаза, и в них играли отблески пламени. – Считают, что вы – тиран. Не щадите ни людей, ни зверей.

– Кто говорит? Считает? – его взгляд мгновенно заострился, в нем мелькнула тень того самого жестокого правителя, чьим образом он был окутан.

– Не важно. – она пожала плечами, укутанными в его плащ.

– Но что насчет тебя, Чжай Син? – он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до опасной. Слишком близкой.

– Как думаешь? Каков я на самом деле?

Чжай Син встала, но он был уже совсем рядом. Его дыхание, белое облачко на морозном воздухе, касалось ее щеки. От него пахло дымом, кожей и чем-то неуловимо мужским, и опасным.

– Какая разница, что я думаю? – прошептала она, и ее собственный голос показался ей чужим, сдавленным.

– Большая, Чжай Син. Огромная… – он приблизился еще на полшага, и теперь она видела каждую ресницу, каждую тень на его лице.

– Не уходи. Позволь мне… узнать тебя…

Чжай Син впервые за долгие годы испытала чувство, которого, как ей казалось, она была начисто лишена. Щеки ее вспыхнули предательским румянцем. Странное, сдавливающее горло тепло разлилось внутри, сковывая волю и отупляя разум. Стеснение. Паническое, животное, всепоглощающее.

– Прости… мне пора…

Не оглядываясь, Чжай Син побежала прочь, к отведенной ей маленькой палатке на самом краю лагеря, оставив его одного у догорающего костра с плащом в руках, еще хранившим ее тепло…

Цзи Чун не стал преследовать. Он поднял свой бархат, вдохнул едва уловимый аромат, оставшийся от нее, и смотрел ей вслед, а на его губах играла тень задумчивой, почти торжествующей улыбки.

– Хорошая, нежная, искренняя, – прошептал он в ночную тишину.

– Я знаю. Чувствую. И когда-нибудь… я разгадаю все твои тайны.

В тени ближайшего шатра Чун Гун, наблюдавший за этой сценой, громко каркнул: звук был похож и на предостережение, и на горькую насмешку.

Игра усложнялась с каждым мгновением. Перевал «Чжунлин» ждал впереди, а в сердце холодной охотницы, созданной для убийства, поселился первый, тревожный и совершенно непозволительный огонек. И это пламя было разожжено не ненавистью. А чем-то иным, куда более опасным.