Читать книгу Ожог каспийского ветра - Людмила Ладожская - Страница 10

Спустя неделю после той отвратительной драмы, когда слова застревали в горле комьями, а кулаки говорили вместо них, Андрей Назаров сидел в своей тихой квартире. Квартира пахла свежей краской, одиночеством и невысказанной обидой. За окном, уже вовсю хозяйничали снежные порывы ветра с Ладоги, перегоняя легкий пушистый снег с места на место. Он пытался читать книгу, но буквы расплывались перед глазами, превращаясь в русые пряди Полины и надменный взгляд Клима.

Стук в дверь был неожиданным и резким, как выстрел. Андрей вздрогнул. Кто? Клима он вычеркнул. Друзей… какие теперь друзья? Соседи стучат иначе.

Он открыл. И замер.

На пороге стояла Полина. Растрепанные ветром волосы, раскинулись по темному старенькому пуховичку, щеки горели от холода, а в глазах – смесь решимости, тревоги и какой-то невыносимой жалости.

– Андрей, – голос ее дрогнул. – Здравствуй.

Он не ответил. Просто смотрел, как завороженный, чувствуя, как кровь приливает к лицу от воспоминаний того вечера.

– Можно войти? – спросила она тише.

Он молча отступил, пропуская ее. Она вошла, оглядывая чистую, но бездушную комнату, которая была явным контрастом уютной, обжитой квартире Орловых, где все было.

– Я… я принесла тебе кое-что, – Полина порылась в сумке, не решаясь поднять глаза. Ее пальцы дрожали, когда она извлекла большой конверт из плотной, кремовой бумаги. На нем золотом сияли имена: "Клим Орлов и Полина Ковалева". И дата. Свадьба. Через месяц.

Андрей почувствовал, как земля уходит из-под ног. Весь воздух вытянуло из комнаты. Он машинально протянул руку. Пальцы коснулись гладкой бумаги. Она была тяжелой, как камень.

– Приглашение, – прошептала Полина, наконец посмотрев на него. В ее глазах стояли слезы. – Наша… моя свадьба. С Климом.

Андрей взял конверт. Молча. Он не смотрел на Полину. Его взгляд был прикован к этим золотым буквам, к фамилии друга, ставшего врагом. Он ощущал каждый завиток шрифта, каждую неровность бумаги под подушечками пальцев. Время остановилось. Гул в ушах заглушал тиканье часов. Он видел их троих: смех на берегу Ладоги, учебу в техникуме, армейские письма, полные братских шуток и надежд… И видел оскал Клима в момент удара, его собственную ярость, разбивавшую годы дружбы вдребезги.

– Андрей… – голос Полины прозвучал как эхо из другого мира. – Мы… я… очень хочу, чтобы ты пришел. Пожалуйста. И… – она сделала глубокий вдох, – Клим просил… Мы оба просим… Будь нашим свидетелем. Моим свидетелем.

Свидетелем. Стоять рядом, улыбаться, держать кольца и ждать пока она станет женой Клима. Свидетельствовать собственной казни. Ирония судьбы была лезвием, вонзившимся под ребра.

Он не сказал ни слова. Просто резко развернулся, сжимая злополучный конверт так, что бумага смялась. Шагнул к двери, натянул бушлат и вышел, хлопнув дверью, не оглядываясь на Полину, застывшую посреди его пустой квартиры. Ему нужно было воздуха. Пространства. Холода, который притупил бы адское жжение внутри.

Ветер встретил его у подъезда, швырнул в лицо горсть легких снежинок. Андрей закурил, затягиваясь так, что легкие горели. Он пошел не думая, ноги сами несли его туда, где всегда можно было передохнуть, – к причалу на заливе. Туда, где вода была скованна белым льдом, как его душа.

Он стоял, опершись о холодные перила, глядя в заснеженную даль. Конверт жег карман. Свидетель. Слово отдавалось глухим ударом в висках. Как? Как он может это сделать? Видеть их счастливыми? Видеть Клима победителем?

– Андрей?

Голос, знакомый до боли, грубоватый, но теплый, прозвучал за спиной. Назаров обернулся. На причале, в старой добротной куртке пограничника, стоял Николай Петрович Орлов. Человек, который всегда смотрел на Андрея чуть строже, но и чуть теплее, чем на других однокурсников Клима. Человек, который всегда с отцовской любовью принимал его у себя дома. Как родного сына, который всегда говорил им правильные вещи про дружбу: "Вы, ребята, как братья. Держитесь друг друга по жизни и все будет у вас хорошо".

Сейчас в глазах Николая Петровича не было ни гнева на сына, ни осуждения, ни жалости. Была лишь усталость. Глубокая, мужская печаль. И понимание.

– Здорово, Николай Петрович, – хрипло выдавил Андрей.

Майор подошел, встал рядом, уперся руками в перила, глядя на ту же заснеженную пустыню.

– Холодновато сегодня, – произнес он негромко, как бы сам себе, – зима дает копоти в этом году. А я вот, вышел сдури прогуляться…

Андрей кивнул, не в силах говорить.

– Людмила сказала… что Полина к тебе пошла, – продолжил Орлов-старший, не глядя на Андрея. – С приглашением.

– Да, – Андрей достал смятый конверт, показал. – Принесла.

– И попросила быть свидетелем?

– Попросила.

Наступила тишина. Только ветер продолжал завывать, как одинокий волк. Майор тяжело вздохнул.

– Скоты вы оба, – сказал он вдруг тихо, но так, что каждое слово било наотмашь. – Два дурака, два сапога пара. Дружбу, что годами ковалась, в грязь растоптали из-за девчонки. Да, Полина красавица, умница. Да, сердце не камень. Но разве так делается? Кулаками? Обидами? Как на базаре поделить не смогли?

Андрей стиснул зубы. Горечь подступала к горлу. Он ждал упреков за то, что первым полез в драку, за то, что избил "сынка". Но Николай Петрович смотрел дальше.

– Клим мой сын. Кровь от крови. Люблю его. Но он… – майор махнул рукой, – вырос в тепле. Не знал, что такое заработать на свои стены. Не виню тебя, Андрей, что ты кулаки пустил в ход. Обида – штука слепая. Я сам знаю, – он повернулся, и его взгляд, пронзительный, как северный ветер, впился в Андрея. – Но знаешь, что я вижу? Вижу двух мальчишек, которые вместе через лес бегали, вместе в армии служили, вместе границу Родины охраняли. И вижу, как эта… ерунда все рушит.

Он положил тяжелую, шершавую руку на плечо Андрея. Руку, которая еще полгода назад поправляла воротничок на новой форме.

– Андрюха, ты ведь был нашим и остался им, несмотря ни на что… Людмила тебя, как сына второго ждала всегда в гости. И я… – голос майора дрогнул, – я тебя тоже, как сына воспринимал. Не меньше, чем Климку. И больно мне видеть, как вы друг другу глотки рвете. Больно Полине. Всем больно.

Андрей закрыл глаза. Голова гудела. Образы мелькали: Клим, смеющийся над его шуткой в казарме; Полина, сжимающая его руку на выпускном; Николай Петрович, обнявший его после подписания контракта с гордостью в глазах… И та драка. Грязь. Ненависть.

– Она просит тебя быть свидетелем не для издевки, – продолжал майор, сжимая плечо Андрея. – Она верит. В тебя. В то, что ты больше, чем эта ссора. Что ты настоящий мужик. Что сможешь переступить через боль. Ради нее. Ради… памяти о том, что было хорошего. А хорошего, Андрейка, было много. Очень много. Неужели все это перечеркнет одна дурацкая драка?

Ветер рвал слова, но они долетали. Каждое – как удар, но не кулаком. Как толчок. Воспоминания о тепле, о доверии, о братстве, которое было сильнее любой девушки, но оказалось таким хрупким перед лицом ревности и гордости.

– Клим… – начал Андрей, голос сорвался.

– Клим – осел упрямый, – отрезал майор. – Гордыня душит. Но и он не камень. Он знает, что был неправ первым. Знает, что потерял. И он… он тоже ждет твоего ответа. Ждет, придешь ли. Будет ли его друг рядом в главный день. Не, как враг. А как брат. Пусть и опаленный.

Андрей посмотрел на конверт в своей руке. Золотые буквы уже не казались такими ядовитыми. Они были просто… приглашением. На праздник. Который мог бы стать началом чего-то нового. Или окончательным концом. Выбор был за ним.

Он поднял глаза на Николая Петровича. На его лицо, изрезанное морщинами и ветрами границы, на глаза, полные немой мольбы и отцовской любви… к нему, Андрею. Не только к Климу.

Сила, исходившая от этого человека, его прямая, солдатская честность, его боль за них обоих – все это сломило ледяную корку обиды внутри Андрея. Не прощение – до него еще было далеко. Но… переступить. Сделать шаг. Ради Полины. Ради памяти. Ради этого старика, который смотрел на него, как на сына.

Андрей глубоко вдохнул. Воздух был холодным, колючим. Но каким-то очищающим.

– Ладно, Николай Петрович, – сказал он тихо, но твердо, пряча конверт обратно в карман. – Переступаю. Скажите… скажите Полине. Буду. Свидетелем буду.

Майор Орлов не улыбнулся. Он просто кивнул, коротко и по-военному четко. Но в его глазах, обращенных к заснеженной дали, мелькнуло что-то вроде облегчения. Он снова положил руку на плечо Андрея, сжал.

– Молодец, сынок. По-мужски.

Они еще немного постояли молча у причала, двое мужчин, опаленных одним ветром и одной болью. Обида не исчезла. Рана не зажила. Но первый, самый тяжелый шаг через нее был сделан. Ради девушки с русыми волосами. Ради памяти о дружбе. Ради человека, который назвал его "сынком".