Читать книгу Ожог каспийского ветра - Людмила Ладожская - Страница 3

Оставшиеся до экзаменов недели протекали странно. На поверхности – все как прежде. Клим, Андрей и Поля шли вместе в техникум, смеялись над одними и теми же шутками однокурсников, делились планами на лето, которых… по сути, уже не было. Но напряжение висело между ними невидимой, липкой паутиной.

Оно просачивалось в паузы, чуть слишком затянувшиеся. В быстрый, нервный смех Клима, когда речь заходила о будущем. В чуть более сдержанную, чем обычно, манеру Андрея. В задумчивый, чуть растерянный взгляд Поли, который скользил то по одному, то по-другому, словно пытаясь прочитать в их лицах ответ на вопрос, который сама задать боялась. Они старательно изображали прежнюю дружбу, веселье, но это был спектакль. Игра на разваливающейся сцене. Каждый чувствовал трещину, но боялся тронуть ее, чтобы не обрушить все сразу.

Экзамены стали последним аккордом их студенческой жизни. Андрей сдал все на «отлично». Его красный диплом был закономерным итогом упорного труда, его броней против той самой «ущербности». Клим же едва вытянул на тройки. Преподаватели, учитывая солидное положение отца и матери в городе и, возможно, слышавшие о предстоящей армии, как о «перевоспитании», великодушно натянули оценки. Эта «милость» жгла Клима посильнее отцовского гнева. Он чувствовал себя жалким подобием Андрея, фальшивкой даже в глазах учителей. Каждая тройка в зачетке была клеймом.

Через три дня после последнего экзамена пришли повестки. Армия.

Клима – под Москву, в учебку какой-то спецчасти. Андрея – в Калининград, на самую западную границу. География судьбы раскидала их далеко друг от друга.

Поля их не провожала. Ее тетя из Лахденпохья, в тридцати километрах от Сортавала, серьезно заболела. Там остались двое маленьких детей, за которыми некому было присматривать. Мать Поли, как главная опора в семье, уехала сразу, уволившись с работы. Поля после экзаменов и зачетов отправилась матери на помощь.

Она была почти рада. Рада этому поводу уехать, избежать мучительного прощания на перроне. Последние недели запутали ее донельзя. Клим и Андрей… Оба. Оба были рядом все эти годы. Оба – сильные, надежные, свои. Она вспоминала их первую встречу. Поздний осенний вечер. Она возвращалась с танцев из ДК, короткой дорогой мимо темного здания первой школы. Откуда-то из тени вышли трое парней. Запахло перегаром и чем-то химически-сладким. «Девчоночка, куда спешишь? Пообщаемся?» – кто-то сипло хихикнул, шагнув навстречу. Поля сжалась, сердце колотилось как птица в клетке. Она уже хотела закричать…

И вдруг из-за угла появились двое. Высокие, темно-русые, почти неразличимые в сумерках. Они возвращались с баскетбольной площадки. Голос Клима был звонким и резким: «А ну отвалили!» Андрей просто шагнул вперед, молча, но его поза говорила сама за себя. Наркоманы, хлипкие и трусливые поодиночке, зашипели что-то невнятное и растворились во тьме. Клим тогда широко улыбнулся: «Ты не бойся!» Андрей просто кивнул: «Проводим?». Парни шли следом за испуганной девушкой. Сначала молча, потом разговорились. Так и началось.

Они были ее спасителями. Братьями по духу. Защитой. Дружба их была простой и ясной, как карельский воздух. Но после тех майских праздников… Что-то изменилось. Взгляды Клима стали слишком пристальными, в них появилась просьба, ожидание. Андрей же, наоборот, стал еще сдержаннее. Но когда она ловила его взгляд, там было что-то глубокое, тревожное, от чего у нее странно сжималось сердце. Она ловила себя на мысли о каждом из них – уже не как о друге, а как о… парне. И тут же пугалась этой мысли. Как можно выбрать? Как не разрушить то, что было? Она запуталась. Чувства были как комок мокрых ниток, которые невозможно было распутать, только резать. А резать было страшно.

Армия, решила она, глядя из окна автобуса, отъезжающего от Сортавала, все расставит по местам. Время. Расстояние. Оно остудит неясные порывы, прояснит чувства. Она верила в это. Хотела верить. Пока автобус увозил ее в Лахденпохья, к больной тете и сестренкам, она представляла, как стоят сейчас Клим и Андрей на перроне вокзала в Петрозаводске или уже в поезде. Как они прощаются с родителями. Как, может, жмут друг другу руки. Или просто молчат. Она не видела, как Клим, стоя на перроне под присмотром хмурого отца, украдкой выискивает глазами ее фигуру в толпе провожающих. Как разочарование и обида сжали ему горло, когда он ее не нашел. Она не видела, как Андрей, уже в вагоне поезда на Калининград, смотрел в окно на мелькающие сосны и думал не о море и маяках на западе, а о ней. О ее растерянных глазах. И о том, что его клятва «добиться всего» теперь начиналась здесь, с армейской шинели.

На большом вокзале в Петрозаводске, куда свозили призывников со всей Карелии, было шумно, суетно и безнадежно грустно. Плакали матери. Бабушки крестили внуков. Отцы держались стойко, но глаза у многих были влажными. Клим стоял рядом с отцом, который говорил что-то жесткое, напутственное, о долге, чести и, наконец, пришедшей возможности «стать мужчиной». Мать Клима, Людмила Павловна, тихо плакала, сжимая в руке платок. Андрей был один. Его бабушка из Питкяранта не смогла приехать. Он смотрел на Клима и его семью, на эту сцену чужого прощания, и чувствовал лишь пустоту и ледяной комок в груди. Поля. Она не приехала. Не приехала.

Раздался резкий гудок. Команда: «По вагонам!»

Клим обнял мать, сухо пожал руку отцу. Их взгляды скрестились на мгновение. В отцовском было ожидание, во взгляде Клима – смесь страха и вызова. Потом Клим повернулся к Андрею. Они стояли друг против друга. Всё, что не было сказано за эти недели, висело между ними тяжелым грузом. Дружба. Поля. Зависть. Вина. Братство. Ненависть? Они не знали. Не понимали.

– Ну… служи, – хрипло сказал Клим, протягивая руку.

– И ты, – коротко бросил Андрей, сжимая его ладонь. Рукопожатие было крепким, коротким, как удар. Никаких объятий. Никаких лишних слов. Хрустальная ваза не разбилась – она просто рассыпалась в пыль. Бесшумно, но слишком очевидно.

Они развернулись и пошли к разным вагонам своих поездов – один на запад, к Балтике, другой – на юг, к столице. Не оглядываясь.

Поезд Андрея тронулся первым. Он стоял у окна, глядя на уменьшающийся перрон, на мелькающие лица, на родной северный пейзаж за окном поезда. В голове не было мыслей о Калининграде, о службе. Была только Поля. Ее лицо в тот момент у школы, когда они отогнали тех парней. Ее смех в парке. Ее растерянный взгляд в последние недели. И ее отсутствие сегодня. Армия расставит все по местам? Он не верил в это. Он чувствовал только, как что-то важное, невосполнимое, осталось там, в маленьком городке у Ладоги, который теперь надолго остался позади. Ветер врывался в приоткрытое окно вагона – уже не ладожский, а какой-то чужой, железнодорожный, пахнущий углем и далью. Он нес с собой холод и предчувствие долгой разлуки.

Клим, уже в своем вагоне, грохочущем на юг, прислонился лбом к прохладному стеклу. Где-то там был отец с его напутствием. Где-то там была мать со слезами. Где-то в Лахденпохья – Поля, которая не пришла. И Андрей, уехавший на запад. Он чувствовал себя одиноким, как никогда. Словно его вырвали с корнем и бросили в пустоту. Армия. Наказание. Испытание. Бегство. Он закрыл глаза. Перед ним вновь встал отец в бешенстве, тот вечер после Дня Победы. «Сломают…» – эхом отозвалось в памяти. Он сжал кулаки. «Не сломают», – подумал он с внезапной, отчаянной злостью. Но голос внутри шептал: «А если сломают?» За окном мелькали леса, озера, станции. Карелия оставалась позади. Впереди была большая, незнакомая земля и служба.