Читать книгу Моя ранимая девочка. Книга вторая. Исцеление любовью - Наталия Порывай - Страница 10

Новогодняя скатерть, хрусталь бокалов, сладковато-приторный запах мандаринов и знакомый с детства вкус оливье – всё это создавало иллюзию уюта, картинку из глянцевого журнала. Но над этой картинкой напряжение витало в воздухе, густое и тягучее, будто невидимая гроза, готовое разрядиться в любой момент. Светлана Сергеевна держалась с холодной вежливостью, лишь изредка бросая на Стаса быстрые, сканирующие взгляды, словно оценивая слабые места в его броне. Николай Александрович пытался разрядить обстановку – говорил о погоде, вспоминал смешные случаи из больничной практики, но каждый раз, когда в разговоре возникала звенящая пауза, мать будто ждала своего момента, как хищник, затаившийся в засаде.

– А Володя в этом году один Новый год встречает, – вдруг вспомнила она про бывшего мужа дочери. – Жалко его. Всё-таки дети должны быть с отцом в такой праздник. Это… естественно.

Маргарита стиснула зубы до боли, чувствуя, как внутри разливается горячая волна гнева. Но Стас, сидящий напротив, спокойно отпил из бокала, его рука не дрогнула ни на миллиметр. Он прекрасно видел этот продуманный, как шахматный ход, удар – попытку раскачать его, заставить оправдываться, втянуть в грязную игру. Но он был не из тех, кого так легко вывести из равновесия дешёвыми провокациями. Его броня была выкована из понимания и принятия.

– Станислав, а сколько вам лет? – продолжила Светлана Сергеевна свой выпад, отточенный и ядовитый.

– Пятьдесят пять, – спокойно, без вызова, ответил он, прекрасно понимая подтекст.

– Надо же! – воскликнула она с притворным удивлением. – Нам с Николаем пятьдесят девять. Почти ровесники.

Стас промолчал, лишь чуть заметно кивнув. Он и без этой колкости знал, что годится Маргарите в отцы, и его внутренние переживания по этому поводу были давно осмыслены, выверены и уложены на свои полки. Ранить его этим было все равно что пытаться пробить скалу иголкой.

– У вас, наверное, тоже дети есть? – не выдержав его каменного спокойствия, спросила мать, сладко улыбаясь уголками губ, в то время как глаза оставались ледяными.

– Есть. Дочь.

– И ей, наверное, лет сейчас, как Рите? – она наклонилась вперед, и ее глаза блеснули – она знала, что бьет точно в цель, в самое уязвимое место, которое только могла предположить.

– Мама, прекращай! – резко сказала Маргарита, но Стас лишь повернул к ней голову и улыбнулся – тепло, почти нежно, будто говоря: «Дыши. Всё в порядке. Я держу удар».

– Она немного младше, ей тридцать, – ответил он ровно, без тени раздражения или оправдания.

Светлана Сергеевна наклонилась ещё дальше вперёд, будто готовясь к своему решающему удару:

– И как бы вы отнеслись, если бы она привела в дом мужчину вашего возраста?

Тишина повисла в комнате густая и звенящая. Даже Влад, уткнувшийся в телефон, оторвался от экрана, почувствовав, как воздух наэлектризовался до предела.

Стас медленно, с достоинством поставил бокал на стол, встретил взгляд – не вызывающе, а спокойно, почти с сочувствием – и ответил мягко, но так, что каждое его слово звучало, как отточенное лезвие правды:

– Если бы она выбрала человека, который уважает её, искренне заботится о ней и делает её счастливой – мне было бы абсолютно всё равно, сколько ему лет. Потому что я люблю её не за то, что она соответствует моим ожиданиям или представлениям о «правильном». А за то, что она – это она.

Он сделал небольшую, рассчитанную паузу, давая этим словам осесть в сознании каждого, прежде чем добавил:

– Но, если бы кто-то попытался манипулировать её чувствами, давить на неё или внушать ей чувство вины за её выбор, как вы сейчас пытаетесь манипулировать чувствами своей дочери – я бы, пожалуй, нашёл нужные слова, чтобы объяснить этому человеку, что счастье его ребёнка неизмеримо важнее его личных амбиций.

Глаза Светланы Сергеевны сузились. Она открыла рот, чтобы извергнуть ядовитый ответ, но в этот момент раздался звонок телефона – Влад, побледневший, поднял трубку:

– Алло? Пап?..

Все замерли, будто вкопанные. Даже мать на мгновение забыла о своей войне, уступив место внезапному развитию событий.

Стас тихо вздохнул и отодвинул стул.

– Пойдём проветримся?

Маргарита лишь кивнула, и они вышли на балкон – туда, где колючий, холодный воздух обжигал лёгкие, а далёкие, мерцающие огни города напоминали, что мир бесконечно больше, чем эта душная гостиная, эти старые обиды, эти бесконечные психологические игры.

– Прости, – прошептала она, чувствуя, как дрожь наконец-то прорывается наружу.

– Тебе не за что извиняться. Всё в порядке.

Она украдкой взглянула на него – на его профиль, очерченный мягким светом из квартиры, на губы, чуть тронутые улыбкой. Дико, нелепо, до боли хотелось прикоснуться к нему, поцеловать, ощутить реальность его присутствия… Но она не решалась – за стеклянной дверью сидели ее дети и родители, и она физически чувствовала на себе пристальный, осуждающий взгляд матери.

В этот момент дверь с лёгким стуком распахнулась, и на балкон вошел Максим.

– Мам! – он тут же вцепился в её руку. – Я уже поговорил с папой!

– Хорошо, – она погладила его по взъерошенной макушке, но мальчик не отпускал её, нервно, с недоверием поглядывая на Стаса. – И что он тебе сказал?

– Обещал завтра приехать. С утра!

«Этого ещё не хватало», – пронеслось у Маргариты с внезапной острой тоской. Она не хотела этой встречи, не была готова к этому столкновению двух миров, двух ее жизней. Но понимала – это неизбежно.

– Тебе не пора спать? – мягко спросила она, пытаясь вернуть ситуацию в хоть какое-то русло.

Максим энергично замотал головой, но она настойчиво приподняла бровь.

– Уже очень поздно. Мы договаривались только до курантов.

– Я без тебя не пойду, – пробурчал он, вцепившись в её свитер ещё сильнее.

– Хорошо, – она сдалась и обернулась к Стасу. – Я скоро вернусь.

Он понимающе кивнул, и в его глазах она прочла целое послание: «Я подожду. Столько, сколько потребуется».

Максим засыпал мучительно долго – ворочался, просил воды, потом вдруг начинал рассказывать что-то невероятно важное, что вспомнил только сейчас, цепляясь за нее, как утопающий за соломинку. Маргарита лежала рядом, гладя его по горячей от напряжения спине, пока его дыхание не стало ровным и глубоким, а ладонь, сжимавшая ее руку, наконец не разжалась.

Тихо, как вор, закрыв за собой дверь, она задержалась в темноте коридора, собираясь с мыслями и силами. Из гостиной доносились приглушенные голоса родителей и ровный, спокойный баритон Стаса – разговор шёл мирный, без острых углов. «Слава богу, отец взял на себя роль буфера», – с облегчением подумала она, и, сделав глубокий вдох, направилась к комнате Влада.

Она постучала в его дверь.

– Можно?

– Входи, – раздался из-за двери глухой, отстранённый голос.

Сын сидел на кровати, уткнувшись в яркий экран телефона, но по тому, как он застыл, она поняла – он не играл, а просто прятался. Он даже не поднял головы, когда она вошла и села на край кровати на почтительном расстоянии.

– Влад… – она начала, осторожно, будто ступая по тонкому льду. – Я хочу с тобой посоветоваться. Стас останется у нас ночевать. Как ты смотришь на то, чтобы лечь с Максимом? Я понимаю, что это неожиданно, и, если тебе это неприятно, давай обсудим другие варианты.

Маргарита понимала всю глубину этого момента. Комната для подростка – не просто кровать, а священная личная территория, крепость. Его возможная ревность или обида – это не каприз, а естественная реакция на вторжение в его мир, особенно когда он еще не принял ее новые отношения. Ее гибкость сейчас была ключом к сохранению хрупкого доверия.

– Это же твоя комната, мам, – он наконец оторвал взгляд от экрана, но смотрел куда-то в сторону.

– Была когда-то… Но сейчас её занимаешь ты, и мне важно твоё мнение. Твои чувства.

– У вас всё так серьёзно? – он бросил короткий, испытующий взгляд.

Маргарита слегка кивнула, готовая к этому вопросу.

– Я вижу, что для тебя это неожиданно. Прости, что не поговорила с тобой заранее, мне следовало это сделать. Мы со Стасом действительно близки, и мне важно, чтобы он был частью нашей жизни. Но это не значит, что что-то резко поменяется для тебя или Максима. Если сейчас тебе сложно это принять – я понимаю. Давай искать решение вместе.

– Бабушка говорила, ты вернёшься к папе… – он выдавил это почти шепотом, и в его голосе прозвучала не детская надежда, а горькая растерянность.

«Его вопрос – это не просто уточнение. Это крик о боли, попытка найти хоть какую-то опору в рушащемся мире», – с болью осознала Маргарита.

– Нет, сынок, мы с папой не будем вместе. Мы оба приняли это решение, и оно окончательное. Мне очень жаль, если тебе больно это слышать, и я понимаю твои чувства.

– Мам, – Влад резко перебил её, снова надевая маску безразличия, – мне пофиг. Серьёзно. Ты взрослая, делай что хочешь.

Но по тому, как его пальцы сжали корпус телефона, она поняла – ему не «пофиг». Подростки часто маскируют страх и боль под показным равнодушием или агрессией. И если родитель в ответ взрывается или читает нотации, хрупкий мост доверия рушится.

– Влад, – она осторожно, как бы невзначай, коснулась его сжатого кулака. – Я знаю, это сложно. И страшно. Если ты злишься на меня или на Стаса – это нормально. Ты имеешь на это полное право. И ты можешь говорить мне об этом. Я готова выслушать. Без обид и упрёков.

Влад отвернулся к темному окну, за которым все так же безразлично падал снег. Потом, сделав над собой усилие, повернулся обратно, и на его лице промелькнула нерешительная, сломанная улыбка.

– Мне страшно, мам… От этой неопределенности. Я совсем не знаю Стаса, но и не хочу, чтобы ты возвращалась к отцу. Мне жаль, что наша семья распалась, но… я видел, что ты несчастна с ним. Все эти годы.

– Спасибо, что поделился со мной… Мне бесконечно важно, что ты доверяешь мне свои самые настоящие чувства. Конечно, страшно – всё новое, непонятное всегда пугает. Но я с тобой. Мы можем знакомиться со Стасом очень медленно, в твоём ритме: например, сначала просто вместе поужинать в кафе, а если тебе будет некомфортно – ты можешь просто уйти. Ты – самое важное в моей жизни, и ничто и никогда не изменит этого. И да… Мне тоже было очень грустно, когда семья распалась. Но теперь я вижу, что мы можем быть счастливы по-другому. И я хочу, чтобы ты тоже чувствовал себя в безопасности. Всегда.

– Ладно. Я лягу с Максимом… – он замолчал, глотая воздух, потом пробормотал, уже почти спокойно: – Поговорим завтра?

Она, чувствуя, как камень сваливается с души, улыбнулась и кивнула.

– Конечно. Спасибо, родной. Можно тебя обнять?

Влад, не говоря ни слова, сам потянулся к ней, распахнув свои уже почти взрослые, но такие желанные объятия. И в этом объятии было всё: и прощение, и страх, и надежда, и та хрупкая нить любви, что была прочнее любых слов.