Читать книгу Моя ранимая девочка. Книга вторая. Исцеление любовью - Наталия Порывай - Страница 12

Холл гостиницы встретил их мягким светом хрустальных люстр и приглушенными звуками новогодней музыки, доносящейся из ресторана. Мраморный пол блестел под ногами, отражая переливы гирлянд, украшавших высокую елку. Пока Стас подходил к стойке администратора, Маргарита машинально провела рукой по лицу, пытаясь стереть следы пережитых эмоций. В кармане пальто внезапно завибрировал телефон.

Сообщение от Насти светилось на экране: «Ещё не спишь?»

Маргарита вздохнула, ее пальцы сами потянулись ответить. «Нет» – короткое слово вспыхнуло на экране и тут же улетело в эфир. Она даже не успела задуматься, что это мгновенный ответ выдавал ее состояние лучше любых слов.

Три точки на экране задвигались почти сразу. «Я вам не мешаю?» – сопровождалось смайликом с застенчиво прикрытым ладошкой лицом.

«Нет» – это односложное сообщение далось ей с трудом. Каждая буква будто сопротивлялась, зная, что за ним последует.

И действительно. «У тебя все в порядке?» – Настя почувствовала ее настроение, даже через тысячи километров. Казалось, между ними протянута невидимая нить, по которой передавались малейшие вибрации души.

Маргарита замерла, ее пальцы зависли над экраном. Как описать то, что произошло? Как передать эту смесь гнева, обиды, стыда и разочарования? Она видела перед собой мамин взгляд, полный осуждения, слышала ее колкие слова. Но не хотела омрачать подруге праздник, не хотела быть той, кто приносит плохие новости в новогоднюю ночь.

«Я позвоню?» – прилетело следующее сообщение, когда ответа на предыдущее не поступило.

«Давай я наберу тебя минут через десять? – Маргарита оглянулась на Стаса, который как раз получал ключи от номера. Его профиль в полумраке казался особенно рельефным. Он повернулся и встретился с ней взглядом, мгновенно прочитав ее состояние.

Когда они поднялись в номер, Стас, не говоря ни слова, снял свитер, расстегнул рубашку и сбросил ее на спинку кресла, оставшись с голым торсом в одних джинсах.

Маргарита только скинула пальто, не замечая теплоту номера. Она села на край кровати, сжимая телефон в дрожащих пальцах. Время будто замедлилось – каждая секунда перед звонком тянулась мучительно долго. Стас молча положил руку ей на плечо – его теплое прикосновение было как якорь в бушующем море эмоций.

– Позвони, – сказал он просто, его голос звучал глухо в тишине номера. – Тебе нужно поговорить.

Настя ответила с первого гудка.

– Ну наконец-то! Что случилось? – ее голос звучал неестественно высоко от волнения.

Разговор тек как горная река – то замедляясь на ровных участках, когда Маргарита пыталась подбирать слова, то срываясь в водопады эмоций, когда чувства перехлестывали через край. Она рассказывала о мамином поведении, о том, как та ворвалась без стука, о своих переживаниях. Голос то срывался, то затихал почти до шепота.

– А где Стас? – спросила растерянно подруга.

– Рядом, – ответила Маргарита, чувствуя, как его пальцы переплетаются с ее. Его ладонь была теплой и шершавой, такой знакомой и родной.

– Он что, не может тебя успокоить?

В памяти всплыл тот момент в комнате, когда мать ворвалась без стука… «Успокаивал», – мелькнуло в голове, но вслух она только сказала:

– Я спокойна, Насть.

– Кому ты врешь, Рита? – голос подруги дрогнул. – Я же слышу, что это не так!

Она держалась до последнего, сжимая руку Стаса так сильно, что самой становилось больно. Ее ногти впивались в его ладонь, но он не отдергивал руку, принимая эту боль как часть ее переживаний.

Когда звонок закончился, плотина наконец прорвалась. Первая слеза скатилась по щеке, оставив влажный след. Потом вторая, третья… Вскоре она уже не могла сдерживать рыдания, которые сотрясали все ее тело.

Стас не говорил пустых слов утешения. Он просто обнял, давая выплакаться. Его большие руки медленно гладили ее спину через одежду, а губы касались виска – нежно, как будто боясь разбить хрупкое создание. В этом молчаливом утешении было больше понимания, чем в сотне правильных фраз.

Когда он скользнул руками ей под свитер, ее тело вздрогнуло – не от отторжения, а от смеси страха и желания. Она смотрела на него испуганными, по-детски широкими глазами.

– Я себя не узнаю, Стас, – прошептала Маргарита, и в ее голосе звучала растерянность перед собственной внезапно проснувшейся природой. – Раньше я была не такой… а сейчас… господи, ты меня заводишь даже без прикосновений. Одним взглядом. Одним словом. Мыслью о тебе.

– Это же прекрасно, – мягко, без тени осуждения, сказал он, помогая ей стянуть свитер через голову. – Ты просто учишься чувствовать себя по-настоящему живой, без всяких запретов и рамок. Либидо – это не только про физиологию. Оно рождается здесь, – он коснулся ее виска, – в ожидании. Во взгляде. В памяти об ощущениях. В доверии.

– Но меня пугают мои желания… мои мысли… особенно мысли! – она закрыла лицо руками.

Он понимал. Глубоко и профессионально. Как психиатр, видевший подобные реакции. Как сексолог, знавший природу желания. И просто как мужчина, любящий эту женщину.

– Хочешь, мы вместе их разберем? – предложил он тихо, убирая ее руки с лица и заставляя встретиться с его взглядом. – Без суждений. Только факты.

Она еле заметно кивнула, давая согласие не только на разговор, но и на его руководство.

– Но не сейчас, – тихо прошептал он, и его руки скользнули по ее обнаженной спине. – Сейчас я хочу, чтобы ты не думала. Ни о чем. Просто позволь себе чувствовать.

И она позволила. Его прикосновения стали бесконечно нежным, медленным исследованием. Это была не страсть, а диалог, где его пальцы задавали вопросы на языке ласки, а ее тело, постепенно расслабляясь, давало тихие, доверчивые ответы.

Он не вел ее к острым, оглушающим ощущениям, а окружал теплом, создавая безопасное пространство, где не было места прошлой боли и страху быть осужденной. Плач сменился тяжелым, прерывистым дыханием, дрожь отчаяния – трепетом нарастающего, почти болезненного наслаждения.

– Я хочу тебя слышать, – страстно прошептал он ей на ухо, видя, как она вжимается в матрас, подавляя стоны. – Все звуки, что рождаются в тебе. Они принадлежат тебе. И мне. Только нам.

И она не сразу, но позволила себе отпустить контроль, сбросить последние оковы. Она перестала думать о том, что их могут услышать за стеной, и позволила себе издать те сдавленные звуки, которые он чуть приглушал своими поцелуями, но не останавливал.

И в этой бережной, целительной близости, в этом медленном, осознанном ритуале любви, ее тело по-настоящему отпускало напряжение.

Позже, лежа рядом, повернувшись друг к другу, она снова заговорила, ее пальцы трепетно касались его груди.

– Что со мной происходит? Я раньше никогда не снимала стресс сексом. А сейчас… Мое тело словно сорвало с предохранителя. После ссоры, после слез… я так отчаянно хочу тебя.

Он смотрел на нее с безграничной нежностью и ясностью врача, видящего не симптом, а целостную картину.

– У тебя происходит резкая, компенсаторная активация либидо на фоне установления глубокого эмоционального контакта и, как ни парадоксально, чувства безопасности, которое я пытаюсь тебе дать.

Его рука не переставала ласкать ее, медленно поглаживая плечо, скользя по боку, как бы подтверждая: я здесь, я принимаю тебя всю.

– Долгие годы ты подавляла свою сексуальность – стрессом, гиперответственностью, ролью «хорошей девочки» и примерной жены. Сейчас, в кризисе, психологическая защита ослабла, и все вытесненные импульсы вышли на поверхность с утроенной силой. Это не патология, родная. Это здоровая, хоть и бурная реакция психики. Она ищет выход из тупика через единственный доступный ей сейчас язык – язык тела, тактильности, живого контакта.

– Но мне давно не двадцать лет, чтобы впадать в такую… истеричную активность, – смущенно опустила она глаза, чувствуя, как его ладонь скользит по животу, пробуждая ответную волну.

– Психика не знает возраста, – он коснулся ее щеки, а затем его пальцы мягко прошлись по ее губам. – Она пытается восстановить нарушенный годами баланс, наверстать упущенное, отыграть травму. Это этап интеграции – принятия той темной, страстной, «неудобной» части себя, которую ты долго отрицала и запирала в самом дальнем чулане. И такой всплеск после большого периода воздержания и эмоциональной скованности – абсолютная норма.

Его ладонь переместилась на ее бедра, заставляя кожу гореть, а дыхание вновь сбиваться. Каждое прикосновение было и утверждением, и вопросом, и разрешением одновременно.

– Позволь, – прозвучала не просьба, а руководство. – Позволь этому случиться. Всему. Страху. Стыду. Жажде. Всему, что копилось в тебе годами.

Она долго молчала, борясь с собой, сжимая и разжимая пальцы. Наконец, собравшись с духом, взяла его руку и, не сводя с него полных стыда и надежды глаз, опустила ее себе между ног. Это был не просто жест желания. Это была мольба, исповедь и акт глубочайшего доверия.

– Скажи это, – попросил он, его голос стал низким и обволакивающим.

– Я… я хочу еще, – выдохнула она, позволяя себе наконец попросить то, в чем так отчаянно нуждалось ее тело и исцеляющаяся душа.

Его новые прикосновения стали ответом на эту просьбу. В этот раз они были иными – не терапевтичными, а властными, уверенными, знающими дорогу к каждому закоулку ее пробуждавшегося тела. Он не утешал, а требовал ответа, и в этом требовании было спасение от самой себя. Он вел ее через порог стыда и страха, и она следовала за ним, отдаваясь на волю этого странного, целительного шторма. В этом яростном соединении не было места прошлому, не было места материнским упрекам – только животное, всепоглощающее «здесь и сейчас», стиравшее боль и наполнявшее ее до краев новой, незнакомой, всесокрушающей силой. Это было падение в бездну собственных запретных желаний, и он был там, чтобы стать дном, о которое разбиваются все страхи.

Когда волна наконец отступила, оставив после себя лишь тяжелое, ровное дыхание и влажную кожу, Маргарита лежала, прижавшись щекой к его груди, слушая бешеный стук его сердца, замедлявшийся в унисон с ее собственным.

Стас не говорил ничего. Просто проводил рукой по ее волосам, по спине, бесконечным, успокаивающим жестом. За окном гостиницы все так же падал снег, заметая старый мир, а в номере царила полная, целительная тишина, нарушаемая лишь их дыханием. Пусть завтра снова начнутся трудные разговоры и непростые решения. Но сейчас, в этой тишине, после этой бури, она обретала нечто более важное – себя. Ту самую, настоящую, без всяких «надо» и «должна». И это было главным исцелением.