Читать книгу Моя ранимая девочка. Книга вторая. Исцеление любовью - Наталия Порывай - Страница 8

Ночь Маргарита провела, засыпая и просыпаясь в обнимку с Максимом, который вцепился в ее руку, словно боялся, что она испарится к утру. Его детский, слегка сладковатый запах, смешанный с ароматом постиранного постельного белья, был единственным успокоительным в этом доме, наполненном призраками ее прошлого. Она уснула раньше него, сраженная эмоциональной бурей предыдущего дня, и проснулась с ощущением тяжести на душе, будто всю ночь на груди лежал камень.

С утра в доме царила предпраздничная суета, тщательно режиссируемая Светланой Сергеевной. Мать металась по кухне, ее движения были резкими, отточенными, а лицо выражало сосредоточенную жертвенность. Отец, получив срочный список, молча исчез в зимней мгле за продуктами. Влад, мастерски избегая домашних дел, ушел гулять с друзьями, бросив на прощание короткое «вернусь к двенадцати». Его уход был тактическим отступлением с поля боя.

Маргарита, проспавшая до обеда, не без молчаливого упрека матери была сослана «заниматься сыном», который «и так долго ждал». Она, достав из шкафа свою теплую уральскую одежду, решила с ним прогуляться. Они вернулись после заката, когда на город опустилась густая, почти осязаемая вечерняя тьма.

Снимая пуховик в прихожей, Маргарита обратилась к Максиму:

– Зайка, давай ты пойдешь в комнату поиграешь, а маме нужно сделать важный звонок? Я быстро, ладно?

– А ты не уйдешь? – в его глазах вспыхнула знакомая, щемящая тревога. Этот вопрос был не про звонок, а про Крым, про ее жизнь, которая теперь была отделена от него сотнями километров.

– Нет, родной. Я буду в комнате Влада. А потом вернусь, и мы вместе повесим на елку те игрушки, что я привезла. Хорошо?

– Только не долго, – сдавленно согласился он, и его доверчивость резанула ее острее любого упрека.

Маргарита поцеловала его в макушку и ушла в свою бывшую комнату, которая теперь пахла подростковым бунтом и тоской: на столе в хаотичном порядке валялись наушники, тетради, книги, а на полке строгим строем выстроились трофеи – медали с соревнований по волейболу, немые свидетели его другой, нормальной жизни, где мама была рядом. Маргарита прикрыла за собой дверь, села на край застеленной кровати и провела ладонью по покрывалу, будто стирая невидимую пыль прошлого.

Она набрала Стаса. На экране его лицо появилось почти сразу – он ждал. Лоб в мелких морщинках, седина на висках, которая сейчас казалась не признаком возраста, а отметкой прожитой мудрости. Его теплые глаза смотрели на нее так, будто видели не только ее усталое лицо, но и все, что скрывалось за ним – весь накопленный за день яд.

– Привет! – устало произнесла она, и он уловил эту ноту с первого звука.

– Привет! – улыбнулся он, но улыбка не добралась до глаз, и уголки губ тут же дрогнули, сменив веселье на легкую, профессиональную тревогу. – Мама?

Маргарита тяжело вздохнула, будто этот вздох тянул за собой все невысказанное унижение и гнев, и кивнула.

– Она делает все, чтобы поставить меня в неудобное положение.

Голос ее звучал сдавленно, как будто мать до сих пор стояла за спиной, дыша ей в затылок и диктуя каждый слог.

Стас приблизился к камере, и его голос стал игривым, нарочито легким шепотом, их общим секретным кодом:

– Я бы тоже не против сейчас поставить тебя в неудобное положение… В самое эротически неудобное…

– Стас! – Она зажмурилась, словно его шутка была слишком ярким, неуместным светом после полумрака ее мыслей. – Сейчас не до твоих шуток, правда. Я не в настроении.

Он откинулся назад, поднял руку в мнимой сдаче, но взгляд стал серьезным, диагносцирующим.

– Прости. Хочешь поговорить об этом?

Маргарита отвернулась, глядя в окно, где за стеклом мерцали гирлянды соседского дома – чужое, далекое празднество.

– Не хочу портить тебе праздник.

«Но он уже испорчен», – пронеслось у нее в голове. В ушах стоял мамин голос, как заезженная виниловая пластинка с ядом: «Да он тебе в отцы годится! Ты вообще в своем уме? Спать с начальником – это ж позор на всю больницу!» А потом – жестче, с той ядовитой, слащавой интонацией, от которой сжимался живот: «Володя хоть родной отец детям, не чужой. А этот… старый Казанова».

Хотелось крикнуть, что мать не понимает. Что Стас – единственный, кто видит не ее провалы, а ее боль. Что возраст – просто цифра в паспорте, за которой скрывается целая вселенная. Но слова застревали в горле колючим, беззвучным комом.

Стас помолчал пару секунд, его взгляд стал мягким, но в уголках глаз залегли глубокие тени. Он медленно провел рукой по подбородку, будто проверяя, не забыл ли побриться, и наклонился ближе к экрану.

– Маргаритка, – его голос звучал тихо, но с той невероятной внутренней силой, что заставляла верить. – Ты знаешь, я могу пережить, что твоя мама считает меня старым козлом. Мне плевать, что думают другие. Но…

Он сделал паузу, его пальцы сжались в кулак, потом разжались – медленный, контролируемый выдох.

– Но я не переживу, если ты сама в этом усомнишься. Если ее слова поселятся у тебя здесь. – Он прикоснулся кончиками пальцев к своему виску. – Поэтому давай не будем делать вид, что это просто испорченный праздник. Это – фронт. И мы на нем вместе. Говори. Кричи. Ругайся матом. Но не замыкайся. Не уходи в ту тихую крепость, из которой я с таким трудом тебя выманил.

– Как бы мне сейчас хотелось, чтобы ты был рядом, – вырвалось у нее, и голос сорвался в шепот. – Почувствовать тебя физически. Услышать твое дыхание. А не этот цифровой эфир.

Стас прикрыл глаза на мгновение, и в уголках его губ пробежала теплая, чуть грустная улыбка.

– Я бы обнял тебя так, что все твои страхи прошли бы, – сказал он тихо, и голос его стал низким, обволакивающим, почти осязаемым. – Провел бы рукой по твоей спине, вот так… – Он медленно, почти с материальной нежностью, провел пальцами по экрану, будто действительно касался ее, стирая напряжение с каждого позвонка. – Чувствуешь?

Он помолчал, давая ей представить это, погрузиться в иллюзию.

– А потом бы просто держал. Пока ты не перестанешь дрожать. Пока не убедишься, что я никуда не денусь. Даже если твоя мама завтра приклеит мне на спину табличку «старый развратник».

Глаза его блеснули озорным огоньком, но в них не было насмешки – только твердое, как скала, обещание.

– Но раз уж я не могу быть там… – Он наклонился ближе к камере, будто хотел прошептать прямо в ухо, чтобы только она одна услышала. – Придется тебе самой представить, как я целую тебя. Вот здесь. – Он прикоснулся пальцем к своим губам, а потом снова к экрану. – Чувствуешь?

Маргарита смущенно улыбнулась, а он продолжил, его голос стал бархатным, гипнотизирующим:

– Это не то же самое, но… держись за это, ладно? За этот образ. За это ощущение. Скоро я смогу сделать это по-настоящему.

В этот момент дверь резко распахнулась.

– Рита, тебя не было полгода, и ты снова не с нами! – Мать стояла на пороге, заложив рука за руку. Ее глаза горели не просто обидой, а торжествующей правотой.

– Мам, – резко, с придыханием выдохнула Маргарита, отодвигая телефон, – давай ты будешь стучать? У меня разговор.

– Можно было хоть в этот день побыть с семьей нормально! – бросила та, окинув ее уничтожающим взглядом, и, развернувшись, громко, с театральным пафосом хлопнула дверью.

Тишина в комнате повисла тяжелым, удушающим одеялом. Маргарита сглотнула.

– Родная… – Стас нахмурился, все его игривое настроение испарилось без следа. – Слушай, я могу приехать. Сейчас.

– Что? Нет, – она резко встряхнула головой, прочищая горло. – Дорога сложная, ночь на носу, ехать далеко… Это безумие.

– Но если тебе тяжело…

– Ты что, по гололеду через серпантин поедешь ночью? – Она попыталась улыбнуться, но получилось криво, болезненно. – Нет уж, лучше оставайся там. Я справлюсь.

Стас вздохнул, и в этом вздохе было столько бессилия и любви, что у нее снова сжалось сердце.

– Тогда хотя бы запомни: где бы ты ни была – я держу тебя. Понимаешь? Мои руки тебя не отпустят.

Маргарита кивнула, губы ее дрогнули, и она с трудом сдержала подступающие слезы.

– Понимаю.

Они закончили разговор тихим, надтреснутым «Я люблю тебя». Эхо этих слов еще витало в воздухе, когда она, сделав глубокий, выравнивающий вдох, набрала Настю. Ей нужен был другой тон, другая энергия. Подруга ответила почти сразу, и ее голос, звонкий и беззаботный, как удар хрустального колокольчика, сразу напомнил Маргарите о крымском солнце, о соленом ветре и свободе.

– Привет, дорогая! – Настя говорила так, будто улыбалась во весь рот, и в ее интонации плясали маниакальные чертики.

– Привет! – Маргарита попыталась вложить в голос столько же легкости, но получилось неровно, фальшиво. – Как ты?

– Всё отлично! А ты? Обещала звонить, а сама отмахиваешься второй день сообщениями. Все так плохо, да? – Настя всегда входила в суть дела с разбега, без предисловий.

– Ой, даже не спрашивай… – Маргарита потянулась к локону волос и нервно начала накручивать его на палец, старый детский жест самоуспокоения.

– А Стас? Он не с тобой?

– Нет, он к своим поехал.

– Зря он тебя оставил с этой мегерой, – фыркнула Настя с той прямотой, что сметала все условности.

– Насть, она моя мать! – Маргарита закатила глаза, но в голосе не было настоящего раздражения, только усталая, выученная покорность.

– Рита, она тебе дышать свободно не даёт! Я по одному твоему «привет» слышу, что ты там вся сжалась, как пружина!

– Я справлюсь, правда, – она махнула рукой, будто отмахиваясь от невидимого облака негатива. – Лучше расскажи, что там у тебя? Ты всё-таки решилась на приглашение начальника?

Настя засмеялась – звонко, чуть вызывающе, с ноткой бравады.

– Видимо, отношения с начальством – это у нас с тобой общее! – В её голосе явно звучал насмешливый намёк на Стаса, но беззлобный.

– Эй, ты же с ним не… – Маргарита резко оборвала себя, чувствуя, как по телу пробегает холодок тревоги. В маниакальной фазе Настя была непредсказуема, и границы для нее размывались.

– Расслабься! – усмехнулась Настя. – Мы не вдвоём, компания собралась. И я ему правила сразу обозначила!

– Только не натвори глупостей, я тебя прошу… – голос Маргариты стал мягким, почти материнским.

– Эй, доктор! С каких пор это стало глупостями?

– Я не об этом… Я о последствиях. О тех, что приходят на утро. И не только с похмелья.

– Я сегодня не пью. Контролирую себя. Всё будет хорошо! – Настя сказала это так уверенно, с такой натянутой бравадой, будто пыталась убедить не только Риту, но и ту часть себя, что знала правду о своих «контрольных» механизмах.

За дверью раздались быстрые, топочущие шаги – Максим бежал по коридору, что-то крича бабушке. Иллюзия уединения рухнула.

– Ладно, мне пора, – вздохнула Маргарита, с обреченностью глядя на дверь. – Насть… Береги себя, ладно?

– Ага, а ты – не дай маме себя сломать. И передавай Стасу, что если он не собирается тебя защищать, то я сама приеду и всё за него сделаю!

Маргарита рассмеялась, коротко и нервно, но в глазах, как заноза, осталась тревога – и за подругу, и за себя.

– Передам. Счастливого нового года!

– С наступающим, доктор! Держись!

Разговор оборвался, и комната снова погрузилась в гнетущую тишину, нарушаемую лишь приглушенными звуками семьи из-за двери.

«Всё будет хорошо», – повторила про себя Маргарита, вставая с кровати и поправляя свитер. Но почему-то она не верила ни своим, ни Настиным словам. Эта фраза висела в воздухе пустым, ничего не значащим заклинанием, которое было бессильно против правды этого дома, против правды ее одиночества в кругу самых близких людей. Линия фронта проходила не через кухню, а через ее собственное сердце.