Читать книгу Моя ранимая девочка. Книга вторая. Исцеление любовью - Наталия Порывай - Страница 6

Следующее утро застало Маргариту у окна. За стеклом проплывали знакомые, почти забытые за полгода уральские пейзажи – бескрайние белые поля, темные острова лесов, припорошенные инеем крыши одноэтажек. Суровый, величественный пейзаж, так не похожий на ласковую курортную картинку Крыма. До Златоуста оставалось два часа, и с каждой минутой внутри нее нарастала тревожная вибрация, смесь предвкушения и страха.

Стоянка – две минуты. Поезд с грохотом замер, выдохнув облако пара на ледяной перрон. Она выскочила, едва успев принять из рук Стаса свой чемодан. Холод ударил в лицо, как пощечина. Легкое крымское пальто мгновенно промерзло, становясь бесполезной тряпкой. Она подняла воротник, судорожно сжала ручку чемодана и быстрым, почти бегущим шагом направилась в спасительное здание вокзала, откуда вызвала такси. Дрожа от холода и внутренней лихорадки, она смотрела в запотевшее стекло машины на знакомые улицы, по которым не ходила полгода. Все было таким же, и все изменилось безвозвратно.

Не успела Маргарита переступить порог родительской квартиры, на нее, словно ураган, налетел Максим с криком «Мама!», в котором смешались и радость, и обида, и тоска всех этих месяцев. Он вцепился в нее так сильно, что она едва удержала равновесие. Сердце сжалось от острой, сладкой боли. Она прижала его к себе, вдыхая знакомый запах детских волос, чувствуя, как по щекам катятся предательские слезы.

С кухни, не спеша, вышла ее мать. Светлана Сергеевна, в свои 59 лет, сохранила ту же строгую, выправку, что и во времена своей работы в гинекологическом отделении – осанку человека, привыкшего нести ответственность за чужие жизни и принимать безапелляционные решения. Ее русые, чуть волнистые волосы, точь-в-точь как у дочери, уже щедро тронула седина, которую она не спешила закрашивать, словно демонстрируя миру не только бремя прожитых лет, но и профессиональный стаж, дававший ей право на особую проницательность. Отставной акушер-гинеколог, она и в собственной квартире осматривала дочь оценивающим, диагносцирующим взглядом, будто та была пациенткой с неутешительным анамнезом. Она не сделала ни шага навстречу, остановившись в дверном проеме, как верховный судья, готовый вынести приговор.

– Ну, здравствуй, дочь, – произнесла она. Фраза прозвучала не как приветствие, а как начало допроса.

– Привет, мама, – подняла на нее взгляд Маргарита, и тут же заметила старшего сына, Влада, который вышел из комнаты.

Он остановился в нескольких шагах, засунув руки в карманы, и произнес сухое, вымученное: «Привет». Но она видела, как дрогнули его ресницы, как он сделал едва заметное движение навстречу и заставил себя остановиться. Его «привет» было не холодностью, а щитом. Щитом, за которым пряталась собственная, подростковая боль и, она надеялась, та же тоска.

Потом они сидели на кухне, за столом, заваленным печеньем и конфетами, которые, казалось, никто не ел. Маргарита пила чай, и Максим без остановки тараторил, выплескивая на нее все накопленные за полгода новости, истории, обиды и восторги. Она слушала, кивала, улыбалась, и каждый его смех отзывался в ней эхом собственного невыплаканного горя.

– Что ж ты одна приехала? – голос матери прозвучал, как нож, разрезающий эту хрупкую идиллию. – Познакомила бы нас со своим… – она не договорила, но слово «любовник» повисло в воздухе тяжелым и постыдным.

– Мам, давай не при детях? – тихо, но твердо парировала Маргарита, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Ей снова стало жарко, как вчера от звонка Насти. Такое же чувство вторжения, такой же стыд.

– Мам, а помнишь, ты мне сказала рисовать тебе письма? – перебил Максим, не обращая внимания на напряжение между взрослыми. Детский эгоцентризм был спасением. – Хочешь, покажу?

– Конечно, дорогой! – она ответила с такой готовностью, словно он предлагал ей величайшее сокровище.

Он радостно сорвался с места и умчался в комнату. Маргарита перевела взгляд на старшего сына. Он сидел, сгорбившись, и молча крутил в руках свой телефон, но экран был темным. Она осторожно, будто боясь спугнуть, положила свою ладонь поверх его руки. Он не отдернул ее.

– Я по тебе скучала, – сказала она, и ее голос дрогнул, выдав всю накопленную нежность и боль.

Он медленно поднял на нее глаза. В них плескалось море противоречивых чувств: обида, любовь, желание приблизиться и страх снова обжечься.

– Я тоже, – тихо, почти неслышно, ответил он. И для нее это прозвучало громче любого крика. Она знала – он не такой, как младший. Он не умел и не хотел выставлять чувства напоказ. Но они были. Глубоко внутри, под слоями подростковой брони.

– Так что ты решила? – не унималась мать, вернувшись к атаке. Ее взгляд был жестким, испытующим. – Останешься там, в своем Крыму?

– Да, – ответила Маргарита, и в этом слове не было ни капли сомнения.

– А дети? – последовал удар ниже пояса.

В этот момент в кухню ворвался Максим с папкой рисунков.

– Смотри! – и он принялся листать их, один за другим, оживленно рассказывая историю каждого штриха, каждого цвета. Вопрос о детях так и повис в воздухе – острый, нерешенный, отравляющий атмосферу.

Но Маргарита и не собиралась отвечать на него. Не здесь. Не сейчас. И уж точно не матери, чье мнение всегда было окрашено в цвета контроля и осуждения.

Она смотрела на рисунки сына, кивала, улыбалась, а сама думала о другом. Она должна была обсудить это с ними. Только с ними. Максим, возможно, был еще мал для серьезного выбора, но его чувства, его страх или радость – все это имело значение. А Влад… Влад имел полное право сам решать свою судьбу. Жить с отцом, в стенах привычного, пусть и холодного теперь, мира? Или рискнуть и поехать с ней, в неизвестность Крыма, к чужому мужчине?

И она знала – какой бы выбор он ни сделал, она будет вынуждена принять его. Даже если этот выбор разобьет ей сердце. Потому что настоящая любовь начинается с права другого на собственный путь.