Читать книгу Моя ранимая девочка. Книга вторая. Исцеление любовью - Наталия Порывай - Страница 7

Ключ щёлкнул в замке ровно в восемнадцать тридцать, как по расписанию. В дверях возник Николай Александрович – высокий, чуть сутулый, с лицом, на котором за долгие годы работы в скорой помощи отпечаталось вечное спокойствие человека, видавшего чужие кризисы и теперь ценившего тишину как величайшую роскошь. Снег тихо осыпался с плеч его тёмной куртки на пол в прихожей.

– Здравствуй, Коля, – произнесла Светлана Сергеевна из кухни, не вставая из-за стола. Её голос прозвучал ровно, но в нём слышалось ожидание.

Маргарита, вышедшая к порогу, замерла. Вид отца вызвал такую волну ностальгии и незащищённости, что она, не раздумывая, сделала шаг вперед и обняла его, крепко, по-детски прижавшись щекой к его плечу. Ей это было нужно до физической боли – ощутить ту самую, всегда недосягаемую, мифическую защиту.

Николай Александрович на мгновение застыл, затем его большая, тяжёлая ладонь мягко легла ей на спину, согревая. Жест был красноречивее любых слов. Для него это было равноценно долгой исповеди в любви.

– Привет, папа, – прошептала она, чувствуя, как комок подкатывает к горлу.

– Привет, Риточка, – его голос был низким, немного хриплым от усталости, но в нём слышалось тёплое, сокровенное понимание. Он аккуратно разулся, прошёл на кухню, по пути положив руку на плечо Владу, который молча наблюдал за происходящим.

Он сел на своё привычное место во главе стола, но это было формальностью. Настоящим главой здесь всегда была Светлана Сергеевна. Она тут же поставила перед ним тарелку с дымящимся супом, будто её жизнь зависела от того, насколько горячей будет его еда.

Начался неспешный ужин. Максим пытался рассказать все новости, но атмосфера за столом изменилась. Появилось напряжение, исходившее от Светланы Сергеевны. Она ждала момента. И дождалась.

– Ну, Коля, – начала она, откладывая ложку. Её голос приобрёл ту сладковатую, ядовитую нотку, которую Маргарита узнавала с детства. – Наша дочь решила остаться в Крыму. Со своим Стасом. Детей, видимо, тоже туда заберёт.

Маргарита почувствовала, как по телу разливается ледяная волна. «При детях. Она снова при детях».

– Мам, – попыталась она остановить её, но та лишь бросила на неё короткий взгляд.

– Я что, не права? – Светлана Сергеевна повысила голос, обращаясь уже ко всем. – У неё семья, муж, который готов всё простить, принять назад! Нормальный, обеспеченный человек, отец её детей! А она бросает всё ради какого-то… – она снова запнулась, не решаясь высказаться при внуках, – …психиатра! – она повернулась к мужу, ища поддержки. – Ну, ты хоть ей скажи! Объясни, что она с ума сошла, раз от хорошей жизни бежит!

Николай Александрович медленно жевал. Он не поднимал глаз от тарелки, его лицо было невозмутимым, как маска врача на сложной операции.

– Ей виднее, – наконец, тихо и обезоруживающе произнёс он.

В кухне повисла гробовая тишина. Светлана Сергеевна аж подбородок приподняла от изумления. Это была не просто нейтральная позиция. Это был акт тихого неповиновения, молчаливой поддержки дочери.

– Что «виднее»? – фыркнула она, её щёки залились румянцем. – Что ей может быть виднее? Ему лет сколько знаешь? Он же, поди, наш ровесник!

Маргарита сжала под столом кулаки. Удар был точен и болезнен. Она и сама понимала эту психологическую связь: её всегда тянуло к тем, в ком она подсознательно искала ту самую недосягаемую отцовскую защиту и безусловное принятие, которые Николай Александрович всегда давал ей молча, но никогда – открыто. Её бывший муж, властный и решительный, поначалу казался ей такой скалой. А теперь Стас – мудрый, заботливый, способный быть опорой. И в этом не было ничего плохого, пока кто-то не вскрывал этот механизм с таким презрением.

– Мам, давай прекратим этот цирк, – сквозь зубы проговорила Маргарита, глядя на мать. – Тебя слушают дети.

Влад растерянно смотрел на всех, застыв с ложкой в руке, не решаясь ни уйти, ни остаться. А Максим, напуганный нарастающим напряжением, вскочил со своего стула и прижался к Маргарите, обхватив ее за талию, как когда-то в детстве, ища спасения от взрослых криков. Она тоже его обняла, прикрыв собой, и тихо, почти шепотом, спросила:

– Хочешь, уйдём?

Он лишь кивнул, уткнувшись ей в грудь. Маргарита в последний раз посмотрела на отца, который снова ушёл в себя, в созерцание узора на скатерти. Он был как скала, да. Но скала, уходящая вглубь вод, а не возвышающаяся над бушующим океаном. Он не мог дать ей той открытой, громкой поддержки, в которой она отчаянно нуждалась, не развязав при этом тотальную войну. Он всегда выбирал мир. Тихий, комфортный для всех, кроме неё, вечной девочки, ждущей отцовской защиты.

– Хороший человек Стас, – вдруг, ни к кому конкретно не обращаясь, тихо, словно размышляя вслух, произнёс он. – А возраст… – он медленно, тяжело перевёл взгляд на дочь, и в его глазах мелькнула тень чего-то похожего на вину, – …что уж тут поделаешь? Не мы такие, а жизнь такая.

Светлана Сергеевна с силой хлопнула ладонью по столу, так что задребезжала посуда. Она встала и с грохотом принялась собирать со стола тарелки, демонстративно, с театральным пафосом.

Маргарита, уже уводя детей из кухни, на прощание обернулась и встретилась взглядом с отцом. Всего на секунду. И в его усталых, мудрых глазах она прочитала всё, что он так и не смог сказать вслух: «Я тебя понимаю. Я на твоей стороне. Прости, что не могу сказать этого громко».

Этого всегда было достаточно, чтобы не сломаться. Но всегда – слишком мало, чтобы чувствовать себя по-настоящему защищённой. И поэтому она всю жизнь искала эту защиту в других. Во взрослых, сильных мужчинах, которые не боялись бы говорить то, что чувствуют, и открыто быть на её стороне.