Читать книгу Моя ранимая девочка. Книга вторая. Исцеление любовью - Наталия Порывай - Страница 4

Дверь купе с легким щелчком захлопнулась, отсекая суету вагона. Мир сузился до четырех полок и столика у окна, за которым уже мелькали фермы Крымского моста. За ними лежала бескрайняя гладь моря, а над горизонтом поднималось солнце – не ослепительный диск, а размытое в облачной дымке медовое пятно, лишившееся багряной ярости восхода.

Маргарита стояла, прислонившись к двери, будто прислушиваясь к отдающемуся в висках эху прощальных гудков – не поезда, а целой жизни, остающейся позади.

– Раздевайся, – вернул ее к реальности голос Стаса.

Она скинула пальто, которое он тут же повесил рядом со своим, а затем, наконец, сняла сапоги. Исчезли последние двенадцать сантиметров, отделявшие ее от пола, и она будто стала еще меньше, еще хрупче на фоне его внушительной фигуры. Даже в обуви она едва доставала ему до подбородка, а сейчас и того меньше. Этот контраст – его мощные плечи и широкая грудь против ее хрупких линий – был одновременно пугающим и бесконечно успокаивающим.

– Тебе нужны какие-нибудь вещи?

– Да, – Маргарита достала из чемодана свои шорты, после чего тот был убран в специальный отсек для багажа.

– Здесь достаточно тепло для свитера, – заметил Стас, когда она сменила юбку на шорты.

– Поэтому я заберу твою рубашку, – она поправила его кудрявый локон, выбившийся из-под резинки, игриво улыбнулась и стала расстегивать пуговицы на его рубашке.

– Ты же в ней утонишь.

– Я хочу утонуть в тебе вся, – прошептала она в ответ, и это была не просто игривая фраза. Это было признание женщины, уставшей от бремени собственной свободы и ответственности.

Она сняла с него рубашку, скинула с себя свитер, бюстгалтер. Он наблюдал за ней, глядя, как его одежда скрывает ее миниатюрную фигуру с соблазнительными формами. Она села на кровать, уткнувшись носом в ворот, вдыхая его запах. Он остался в брюках с голым торсом.

В дверь постучала проводница, спросила, будут ли они завтракать.

– О, нет! – воскликнула Маргарита, которая раньше одиннадцати не просыпалась. – Я спать!

Стас вежливо отказался, закрыл дверь и обернулся. Она уже лежала, укрывшись простыней. Он подошел, сел на край полки. Наклонился, замер в сантиметре от ее губ, давая ей эту власть, эту паузу. Она сама потянулась к нему, и ее поцелуй был долгим.

Из Керчи до Челябинска – два с половиной дня пути. Целая вечность, которую можно было убить на сон, разбор рабочих файлов и попытку морально подготовиться к встрече с детьми, которых она не видела полгода. Вечность, тянувшаяся мучительно медленно, давая простор самым черным мыслям.

Маргарита проснулась после двух дня, пообедала и тут же уткнулась в экран ноутбука. Документы клиники, истории болезней, научные статьи – привычный цифровой кокон, в котором можно было спрятаться от нахлынувшего смятения. Но даже сквозь строки отчетов и диагнозов пробивался один и тот же навязчивый образ: Настя. Ее подруга. Ее главная тревога. Ходячий учебник по психиатрии. Диссоциативное расстройство идентичности, при котором ее сознание дробилось на несколько альтер-личностей – от семилетней испуганной девочки до тридцати двухлетней самоуверенной женщины. Пограничное расстройство личности с адскими качелями между идеализацией и ненавистью, страхом брошенности и ядовитым гневом. Биполярное расстройство, способное вогнать в маниакальный вихрь с рискованными похождениями или в депрессивную пропасть, из которой не было выхода. И компульсивное сексуальное поведение – этот вечный поиск близости через саморазрушение, попытка заглушить внутреннюю боль чужими прикосновениями.

Их со Стасом, как врачей-психиатров, эта сложная диагностическая палитра не удивляла – но отнюдь не делала равнодушными. Не так давно они едва вытащили Настю из депрессивно-диссоциативной пропасти после двойного удара: ухода манипулятивной подруги Арины и известия о смерти мужа. Казалось, худшее позади – в огне того кризиса родилась новая, более устойчивая интегративная личность, которую они называли Пятой. Но психика – не точная наука. Хрупкое равновесие могло рухнуть в любой момент.

«Что, если та, новая, не выдержит одиночества и давления прошлого? Что, если она снова начнет резать себя или, того хуже…» Маргарита резко откинулась на стенку купе, зажмурившись. Рука сама потянулась к телефону – проверить, не писала ли Настя. Нет. Тишина. А вдруг это плохой знак? Вдруг она уже в штопоре очередного диссоциативного срыва, и та, Пятая, не выдержала, уступив место кому-то более хрупкому и беззащитному?

«Я не должна была ее оставлять, – стучало в висках предательской, иррациональной тревогой. – Она так старалась казаться сильной, так бодро нас провожала. Но я же видела этот застывший ужас в ее глазах».

Стас сидел напротив, погруженный в свой экран. Его спокойное, сосредоточенное лицо было глотком стабильности в этом бушующем море ее страхов. Иногда он откладывал планшет и брал в руки книгу, и тишина между ними становилась живой, насыщенной тихим шелестом страниц.

Глядя на него, Маргарита с трудом осознавала головокружительную крутизну собственного жизненного виража. Всего полгода назад она садилась в поезд из Челябинска. Она одинокая, разбитая, с чувством полного краха после развода. Бежала от бывшего мужа, от матери, от осуждающих взглядов, от города-призрака, где каждый угол напоминал о неудавшейся жизни. Она ехала в Крым как на край света, в отчаянной попытке начать все с чистого листа, не веря, что это вообще возможно.

А сейчас она возвращалась. Не бежала, а именно возвращалась. И не одна. Рядом был человек, который стал ее опорой, ее странным, нелогичным, но таким прочным причалом. Она везла с собой не боль прошлого, а надежду на будущее. Они ехали за детьми. Чтобы забрать их, чтобы привезти в их общий, новый дом. Чтобы поставить жирную, окончательную точку в той прошлой жизни.

Но между «было» и «стало» лежала тень Насти. Ее ранимая девочка, оставшаяся там, в Крыму. И этот страх, это чувство вины за то, что она оставила ее, было единственной трещиной в новообретенном, еще таком хрупком счастье. Она снова взглянула на молчащий телефон и мысленно, как мантру, повторила слова, сказанные на перроне: «Я всегда буду рядом. Я не предам и не брошу. У меня хватит сил вытащить тебя из этого ада и научить снова доверять. Просто поверь мне». Но сомнения, как ядовитые змеи, продолжали точить ее изнутри.

Маргарита и не заметила, как наступил вечер. В двадцать два часа поезд замер на маленькой темной станции. Стас вышел в тамбур, и, вернувшись, повернул замок.

– Мне кажется, я что-то упускаю, – тихо проговорила Маргарита, все еще глядя в монитор.

– И я даже знаю, что, – его голос прозвучал прямо над ней. Он взял ее за руку. – Иди ко мне.

Она оказалась на его коленях, прежде чем успела что-либо сообразить. Он аккуратно снял с нее очки и убрал на столик. Мир отреагировал мгновенно: пейзаж за окном вагона остался кристально чётким, а вот его лицо, вдруг стало чуть более обобщённым, словно ретушь на фотографии. Она видела его улыбку, но не видела морщинок в уголках глаз. Видела его взгляд, но не могла бы прочитать его реакцию. Эта избирательная слепота делала его одновременно бесконечно близким и загадочно далёким.

Его пальцы коснулись первой пуговицы на его же рубашке. И ее тело ответило мгновенным напряжением. Она отстранилась, пытаясь разглядеть его глаза, в которых увидела не просто желание, а твердую, спокойную уверенность.

– До следующей остановки два часа, – сказал он, улыбнувшись. – И мне кажется, у тебя такого опыта еще не было.

Он был прав. У нее не было никакого опыта, кроме банального, рутинного секса в постели, который она все эти годы терпела как супружеский долг. Сценарий, который он предлагал, был для нее неизведанной тропой, полной запретных тревог.

– А если соседи объявятся? – ее голос прозвучал слабо, выдавая главный страх – быть уличённой, осуждённой, пойманной на чем-то постыдном.

– Не объявятся. Я выкупил все купе.

– Зачем? – удивилась она, и тут же все поняла. Это не было спонтанностью. Это была спланированная операция. Он продолжал свою терапию, выманивая ее из крепости правил и предписаний, в которых она замуровала себя на долгие годы.

Решение выкупить все купе – это был не просто романтический жест. Это сознательное создание безопасного, контролируемого пространства. Стас устранил внешние риски, чтобы Маргарита могла сосредоточиться на внутренних страхах и запретах.

Его пальцы расстегнули еще несколько пуговиц, ладонь легла на обнаженную кожу, и по ее телу пробежала мелкая дрожь, смесь возбуждения и ужаса.

– А если нас услышат? – Это был не голос Маргариты, а голос ее внутреннего критика, голос матери и общества, которые осудят ее за проявление «неприличной», неподконтрольной сексуальности.

– Поэтому я и сказал, что у нас два часа. – Он мягко стянул рубашку с ее плеч. – Пока поезд на ходу, ничего не слышно.

И поезд тронулся. Сначала с ленивым толчком, затем, набирая скорость, застучали колеса, заполняя собой все пространство. Этот шум стал их союзником.

Стас не торопился. Каждое его движение было выверенным, каждое прикосновение – вопросом и одновременно разрешением. Когда она вздрагивала, заслышав голоса в коридоре, он просто прижимал ее крепче, своим весом и теплом успокаивая дрожь. Когда она пыталась заглушить стон, он целовал ее, принимая этот звук. Он не просто занимался с ней любовью. Он переписывал ее историю. Стирал сценарий долга и терпения, заменяя его на сценарий наслаждения и права на желание. Мягко сталкивал с пугающей ситуацией – секс в нестандартном месте, возможность быть услышанной – обеспечивая поддержку, пока тревога не снизится. Это была чистая психотерапевтическая цель, характерная для работы с последствиями сексуальных комплексов и травм. И она, сбитая с толку этой настойчивой нежностью, начала ему поддаваться. Ее страх постепенно растворялся в нарастающем волнении, в гуле крови в висках, который сливался с гулом колес. В этом движущемся ящике, отрезанном от мира, она позволила себе быть просто женщиной – желанной, слабой и безмерно сильной в своей внезапно обретенной свободе.

Когда все закончилось, она лежала, прислушиваясь к стуку собственного сердца, замедлявшего бег. Мир за окном был черным и безразличным, и в этом было странное утешение.

– Как теперь работать? – прошептала она, чувствуя, как веки наливаются свинцовой усталостью.

– Тебе нужно отдыхать, а не работать, – он наклонился, поцеловал ее в лоб с такой нежностью, что у нее сжалось сердце, накрыл простыней и перебрался на свою полку.

И она не спорила. Не могла. Он был не просто хорошим любовником. Он был тем, кто умел убедить ее в самом главном – в том, что она имеет право на слабость и желания. Она уснула почти мгновенно, погрузившись в глубокий, безмятежный сон, в котором не было ни тревог, ни страшных воспоминаний, только ровный гул стали под ухом и ощущение полной безопасности.