Читать книгу Москиты - Уильям Фолкнер - Страница 10

Глупец, глупец, ты должен работать, это проклятье, проклятый забытый образ, причудливо пропотевший, простота линий так ловко вырвана из хаоса, что отраднее хлеба насущного, воплощение грез безумца, тело из хаоса, девственный юноша с душой, преданной, страдающей от насмешек погрязшего в утилитарности мира.

Склад и причал вместе составляют закрытый прямоугольник и больше ничего, никакой радующей глаз панорамы. Над ним угловатой тенью, контрастируя с ярким, но уже не столь неизбежным и безрадостным небом, выступают мачты, плоские, словно карточная колода. «Форма и утилитарность, – Гордон повторил про себя. – Или форма и риск, или риск и утилитарность». Внизу, на складе, окутанные беспросветным мраком, работали люди, они потели, копошились на полу, по которому только что с грохотом проехали грузовики. На них обрушилась целая палитра перезревших ароматов со всех концов земли: это и кофе, и смола, и пакля, и фрукты. Он шел, окруженный призраками, они проплывали мимо. Фюзеляж был забит до отказа. Очертания палубы и кормы выступали отчетливо и резко. Она возвышалась над всеми: мощная, совершенная конструкция, целиком поглощающая внимание. Невидимая река билась о фюзеляж, издавая непрерывный звук, убаюкивала, подобно морю, омывая причал. Берег и река причудливо изогнулись и прильнули друг к другу, словно спящие любовники. А где-то далеко напротив Пойнта, словно ворох догорающего пепла, сверкали софиты. Гордон остановился и наклонился через ограждение пристани, всматриваясь в водную гладь.

Звезды в моих волосах, звезды в моих волосах и в бороде, сам Христос своей рукой короновал меня звездами. И вот уже показались зловещие очертания Гефсиманского сада, слепленные мною из ничего, но разве я сопротивляюсь? Нет, нет! Словно слабое, трепещущее, порочное и плодовитое женское тело, тело, которое молча несет свое бремя, без радости и страданий.

Что бы я ей сказал? Глупец, глупец, у тебя столько работы! Но у тебя ничего нет, отвратительного, одержимого, нечистого, чтобы согреть твои проклятые кости, так пусть это будет виски, пусть это будут долото и молоток. Даже чертова белка держит свою клетку в тепле, давай же работай. Так Израфель, прячась за стогом сена, потрясенный человечеством, стал он огоньком, пляшущим над горящей спичкой, но его погасило крошечное белое чрево, где же это было, я однажды видел дерево кизил, не белое, но желтоватое, словно крем. Как поступишь ты с ее доселе неведанной тревогой, появившейся внезапно, как яркая вспышка, с этими двумя шелковистыми моллюсками, что так розовато и нехотя пробиваются под ее платьем. О, Израфель, навощи свои крылья девственной влагой ее бедер, позволь волосам задушить твое сердце.5 Глупец, глупец, проклятый и богом забытый.

Он запрокинул голову назад и расхохотался, громовыми раскатами нарушая безлюдную тишину. Мощной волной ударил этот хохот о стену, затем бесконечным потоком обрушился с причала, уносясь ко всем побережьям реки, пока не растворился без следа. С другого берега послышались его гулкие отголоски, но и они тоже вскоре исчезли. Он снова зашагал по мрачной, пропитанной смолой пристани.

Вскоре ему удалось пробиться сквозь мрачное бессмысленное однообразие стены, и она вновь обрела свою первозданную, нерушимую форму, четко выделяясь на фоне ярких городских красок. Он повернулся спиной к реке и вскоре оказался среди товарных вагонов, черных и угловатых, со смутными очертаниями они проносились мимо и вдруг оказывались далеко, гораздо дальше, чем казалось со стороны. Локомотив сверкал и задыхался, пульсируя стальными нитями, как перезревшие листья набухшими прожилками. Они расходились в разные стороны и подбирались к его ногам.

Луна висела совсем низко, потрепанная и слегка надколотая, как старая монета. И он зашагал дальше.

Шпили Кафедрального собора взмыли в горячую запредельную небесную высь, обогнав бананы и пальмы. Всматриваться через высокий забор Джексон-сквер – все равно, что заглянуть в аквариум. Всюду царит влажный, неподвижный, мутно-абсентный зеленый цвет, он переливается разными оттенками: от чернильно-черного до растушеванного жесткой кистью серебряного. Гранаты и мимозы блестят, cловно кораллы в морях без приливов. Окруженные мрачными сферическими огнями, что как раскаленные неподвижные медузы бесполезно висят в воздухе. А в центре, мигая влажными бликами, застыла статуя Эндрю.

Он шел вдоль стены, окруженный мрачными тенями. У дверей его поджидали две едва различимые фигуры.

– Прошу прощения, – сказал он, резко коснувшись незнакомца, второй резко обернулся.

– А, вот и он, – сказал незнакомец. – Привет, Гордон, мы с Джулиусом тебя искали.

– Да?

Неприветливая фигура Гордона нависала над мужчинами, казавшимися коротышками на его фоне. Фэйрчайльд снял шляпу и протер лицо носовым платком, затем принялся им обмахиваться, энергично и раздраженно.

– Я ничего не имею против жары, – сказал он томно. – Вообще-то она мне даже нравится. Я, как старая беговая лошадь, очень вынослив, но когда наступают холода, мышцы сводит, а кости болят, куда уж мне тягаться с молодежью. Но четвертого июля разогретые горячим солнцем мышцы становятся куда сговорчивее и старые кости больше не напоминают о себе – тогда я ни в чем им не уступаю.

– Ну? – повторил Гордон, из темноты вглядываясь в их лица.

Еврей вынул сигару.

– Завтра на реке ожидается чудесная погода, – сказал он.

Какое-то время Гордон нависал над ними, словно большая туча, пока наконец не опомнился.

– Пойдемте внутрь, – неожиданно приказал он и протянул ключ к двери, отталкивая еврея в сторону.

– Нет, нет, – быстро возразил Фэйрчайльд. – Нам некогда. Джулиус напомнил, зачем мы здесь. Всего лишь хотели тебя уговорить на завтрашний круиз на яхте миссис Морье. Мы встретились с Тал…

– Уговорили, – прервал их Гордон. – Я еду.

– Это прекрасно! – горячо поддержал Фэйрчайльд. – Думаю, ты не пожалеешь. Путешествие может оказаться весьма приятным, правда, Джулиус? – добавил он. – Кроме того, так ты сможешь от нее отделаться раз и навсегда, одна поездка и она от тебя отстанет. В конце концов, нельзя же разбрасываться людьми, у которых полно еды и автомобилей, так ведь, Джулиус?

Еврей согласился:

– Если уж находиться в окружении людей (чего ему в его в положении никак не избежать), то пусть это будут личности с собственными закусками, виски и автомобилями, и хорошо, если они будут глупыми: чем глупее, тем лучше.

Он поднес спичку к сигаре.

– Но долго он в ее обществе не протянет. Соскочит даже быстрее, чем ты, – сказал он Фэйрчайльду.

– Думаю, ты прав, но на его месте я бы держал ее при себе, если не можешь оседлать лошадь, тогда держи ее в стойле на всякий случай, пройдет время, глядишь, и выменяешь ее на что-то полезное.

– На форд, например, или радио, – заметил еврей. – Но сравнения у тебя весьма ретроградные.

– Ретроградные? – удивился его собеседник.

– Только о лошадях и толкуешь, – пояснил он.

– О, – фыркнул Фэйрчайльд. – Ну хорошо, пусть будет форд, – добавил он, вздохнув.

– Лично я бы поставил на радио, – почтительно отозвался собеседник.

– Ой, заткнись, – Фэйрчайльд водрузил свою шляпу на место, затем обратился к Гордону. – Значит, ты с нами?

– Да, я с вами, может, зайдете?

– Нет, нет, не сегодня. Я ведь уже бывал у тебя, помнишь?

Гордон не ответил, его огромная голова глядела на них из темноты.

– Я позвоню ей и попрошу завтра прислать за тобой машину, – сказал Фэйрчайльд и немного погодя добавил. – Пойдем, Джулиус. Я рад, что ты передумал. Спокойной ночи. Пойдем, Джулиус.

Они перешли улицу и оказались на площади. Стоило им пройти через ворота, как их тут же атаковали: их подстерегали под каждым листиком, каждым стебельком, одержимые маниакальным азартом, на них набрасывались исподтишка.

– Господь всемогущий! – воскликнул Фэйрчайльд, остервенело обмахиваясь платком. – Пойдем к причалу, главное – не столкнуться с моряками.

Он ускорил шаг, а за ним, не выпуская изо рта тлеющую сигару, семенил еврей.

– Забавный парень, – заметил еврей.

Они остановились, пропуская троллейбус. Пристань и склад вместе составляли безупречный прямоугольник, над ним под тупым углом возвышались две стройные мачты. Они прошли между двумя мрачными зданиями, затем снова замерли, провожая взглядом маневренный локомотив, остановивший бесконечный поток автомобилей.

– Ему просто необходимо сменить обстановку, выйти, так сказать, из образа, – заметил Фэйрчайльд. – Нельзя быть художником двадцать четыре часа в сутки, так и свихнуться можно.

– Ты бы точно не смог, – уточнил собеседник, – но ты и не художник. Где-то внутри тебя живет неуверенный в себе стенографист, готовый осчастливить человечество cвоими талантами, но снаружи ты ничем не отличаешься от других. Ты превращаешься в художника лишь когда рассказываешь о судьбах людей, но Гордон – совсем другое дело. Не кромсание камня делает его художником. Таким, как он, тяжело заводить знакомства. Другие художники слишком заняты самолюбованием, обычных людей вряд ли заинтересуют его проблемы, а значит, ему ничего не остается, как стать мизантропом или вовлекать своих родственников обоих полов в бесконечные беседы об эстетике. Особенно если он провинциал и живет за пределами Нью-Йорка.

– Ну вот, снова здорово, опять обижаешь наших друзей из латинского квартала, где твой патриотизм, как можно быть таким снобом? Даже собака не кусает руку, которая ее кормит.

– Штат кукурузников, – отозвался он, – вот он, голос Индианы. Вы, ребята, рождаетесь с патриотическим синдромом или солнце впечатывает вам его в шеи вместе с загаром?

– Между прочим, с территориальной точки зрения, у нас, северян, невыгодное положение, – приторно ответил Фэйрчайльд. Его собеседник без труда уловил нотки сарказма. – Земля – вот что мы действительно ценим, хотя и понимаем, что в жизни есть более важные вещи. А чего ты ожидал? Вот у твоих земляков все райские блага, сам знаешь.

– Я могу на многое закрыть глаза, но твоя мысль вульгарна, как неотесанное полено, – отозвался собеседник. – Сама идея, конечно, неплоха, но уж больно сырая, почему бы не отдать ее Марку Фросту, так сказать, на отшлифовку? Он бы ее причесал, срезал острые углы. Потом сможешь ею воспользоваться, если, конечно, он тебя не опередит.

Фэйрчайльд рассмеялся:

– Ну вот, считай, что тебя только что выперли из новоорлеанской богемы. Если что-то не устраивает – проваливай. Лично я всем доволен и отношусь к ней как к очаровательному легкомыслию, как…

– Как к деревенскому клубу, где вместо гольфа играют в крикет, – закончил за него собеседник.

– Да, – согласился Фэйрчайльд, – что-то вроде того.

Над их головами вырос торговый склад. Они вошли внутрь и их окружили призраки с разных концов планеты.

– Может, человеку, играющему в крикет, и не хватает сноровки, но что ты скажешь о людях, которые критикуют, вместо того чтобы играть самим?

– Ну, как и все вы, бессмертные, я просто выбрал себе увлечение и коротаю время в надежде узнать, как скоротать вечность, – ответил еврей.

Они прошли через склад и оказались на причале. Там было тише и прохладнее. Два автомобильных парома то уплывали, то снова возвращались, флиртуя друг с другом, как пара золотых лебедей, застрявшая в бесконечном и бестолковом периоде ухаживания. Река и берег ворочались во сне, сжимая друг друга в объятиях. Берег подрагивал, попутно вспыхивая своими крошечными огоньками, и казался далеким и бестелесным. Стало заметно прохладнее, и они снова натянули свои шляпы. Еврей вынул изо рта потухшую сигару и выбросил в реку. Тишина, вода, ночь беззвучно поглотили ее.