Читать книгу Москиты - Уильям Фолкнер - Страница 2

– Половой инстинкт, – повторил мистер Талиаферро на своем безупречном кокни 1с чопорной высокомерностью, с коей обычно критикуют то, что в душе считают добродетелью. – Он так и кипит во мне. Откровенность, без нее невозможна дружба, без нее люди не «чувствуют» друг друга, как вы, художники, выражаетесь. Откровенность, как я уже говорил, – я считаю…

– Да, – согласился хозяин. – Ты не мог бы немного подвинуться?

Заметив тонкие искорки зубила, подрагивающего под мерными ударами молота, он повиновался, демонстрируя излишнюю манерность. Из едва различимой вспышки выскользнул приятный древесный аромат. Тщетно обмахивая себя платком, он прошелся по «чулану синей бороды», сплошь усеянному мраморной стружкой, напоминающему волосы убиенных блондинок. Он с беспокойством осматривал свои драгоценные чистые кожаные туфельки, опасаясь обнаружить на них даже намек на пыль. Да, за искусство надо платить. Он разглядывал его, наблюдал за мерными движениями его спины и рук, и тут его пронзила короткая мысль – что же все-таки желаннее: мускулатура под майкой или симметричный рукав, такой как у его рубашки. Приободренный собственными умозаключениями, он продолжил.

– Искренность вынуждает меня признать сексуальный инстинкт своей доминирующей страстью.

Мистер Талиаферро считал, что общаться и разговаривать – не одно и то же. Общение при условии интеллектуального равенства предполагает абсолютную искренность. Рассказывать нужно все, даже самое деликатное. Нередко мистер Талиаферро с сожалением представлял себе тот градус интимности, коего он мог бы достичь с представителями богемных кругов, если бы в юности приобрел привычку мастурбировать, но даже этим он никогда не занимался.

– Да, – снова согласился хозяин, толкнув его крепким бедром.

– Вовсе нет, – поспешно пробормотал мистер Талиаферро, теряя равновесие.

Жесткая стена, куда он вскоре приземлился, мгновенно привела его в чувства. Услышав звук трущейся о штукатурку одежды, он отскочил решительно, не теряя при этом лица.

– Прошу прощения, – прострекотал он.

Рукав его рубашки целиком, от плеча до запястья, покрылся песочно-белым налетом и, опасаясь, что пальто может постичь та же участь, он отошел на безопасное расстояние, присев на перевернутый деревянный ящик. Сидеть на некрашеной, неровной поверхности было довольно неприятно, он чувствовал, что его несчастные брюки просто взывают о помощи. Он привстал и прикрыл ящик носовым платком.

Каждый его визит сюда непременно заканчивался порчей одежды, но он всегда возвращался, ведь все мы до опьянения восхищаемся людьми, совершающими поступки, на которые мы сами никогда не отважимся. Зубило крепко сидело в руках мастера, подчиняясь каждому движению нависшего над ним молотка. Хозяин будто не замечал своего гостя. Солнечный свет скользил по крышам, проникая сквозь колпаки дымовых труб через слуховое окно, становясь все более изнуряющим. Мистер Талиаферро притулился в прохладной тени, яростно и безуспешно хлопая себя по тыльной стороне ладони. Все были при деле: хозяин мастерской работал под томящим ярким светом, в то время как его гость сидел на жестком ящике и трясся над своим рукавом, попутно наблюдая за движениями крепкого тела в грязных брюках и майке и разглядывая кудрявые непокорные волосы.

А за окном Новый Орлеан, его Французский квартал – коктейль с ликером – разглагольствует о жизни в своей тусклой увядающей истоме, как постаревшая, но все еще красивая куртизанка в накуренной комнате, по-прежнему алчная, но уже уставшая от былой горячности. Над городом лето мягко погрузилось в небеса и притихло в их изможденных страстью чреслах. Позади остались весна и два самых беспощадных месяца, разбередивших само время, пробудивших его от зимней спячки. Вот уже август вовсю машет крыльями, за ним сентябрь – месяц томных вечеров, печальных, как струйка древесного дыма. Но юность мистера Талиаферро, вернее ее отсутствие, больше его не тревожила.2 Слава богу. Кажется, никого в этой комнате не тревожила юность. Все в этой комнате старались угнаться за вечностью, поймать бессмертие. А юность не бессмертна. Слава богу. Этот неровный пол, эти стены с грубыми подтеками, с проломленной брешью в виде высоких, но крохотных окон. Окна хоть и изящные, но пользы от них никакой, а эти изогнутые притолоки кромсают непорочную гармонию внутреннего пространства, уничижают высоту стен, в которых когда-то ютились рабы. Эти рабы уж давно мертвы, эпоха превратила их в пыль, та самая эпоха, что некогда породила их, эпоха, которой они служили с добродетелью. Ныне же все они, горделивые тени слуг и их хозяев, в более величественном месте придают достоинство вечности. В конце концов, лишь избранные способны достойно принять чье-то служение. Это поступок. Душевный порыв. Обязанность слуги придавать достоинство тому самому сословию – творению человеческой цивилизации. Небо над крышами запылало глубокими фиалковыми красками. Лето выбилось из сил и упало навзничь в непристойной позе с признаками разложения.

Вы входите в комнату и сразу обращаете на нее внимание, резко оборачиваетесь, словно потревоженные каким-то звуком, ожидая, что она вот-вот шевельнется. Но это всего лишь кусок мрамора, как он может шевелиться? Но стоит вам отвести взгляд, повернуться к ней спиной, вами снова овладевает возвышенное непорочное чистейшее ощущение неуловимого движения. Но вот вы снова оглянулись – ничего не изменилось: застывшая и вызывающе вечная девственная неоформившаяся грудь юной незнакомки. У нее отсутствует голова, руки и ноги, ее обездвижили и временно заточили в мрамор, но жажда жизни все еще рвется наружу пылко и естественно, кажется, она в любую минуту готова сбежать в этот сомнительный, насмешливый, мрачный мир. Ничто не в состоянии потревожить твою юность или ее отсутствие, зато есть нечто, способное потревожить каждые фибры твоего бренного существа. Мистер Талиаферро в отчаянии похлопал себя по шее.

Мастер зубила и молотка наконец закончил работу и выпрямился, попутно разминая руки и плечи. Все это время свет будто терпеливо ждал окончания работы и теперь, когда это случилось, вдруг бесшумно растворился: комната превратилась в парную, она напоминала ванну с кипятком, из которой вытащили пробку. Мистер Талиаферро тоже встал, и хозяин повернулся к нему лицом, словно гигантский ястреб, бесцеремонно ворвавшийся в мирный сон. Мистер Талиаферро снова с сожалением погладил свой рукав.

– Так значит, я могу сказать миссис Морье, что ты поедешь? – быстро сказал он.

– Что? – рявкнул собеседник, впившись в него взглядом. – О, проклятье, мне нужно работать. Прости. Извинись за меня перед ней.

Он подошел к жесткой скамье, взял дешевый эмалированный кувшин с водой, отпил из него, и досада мистера Талиаферро плавно сменилась раздражением.

– Но послушай, – произнес он нервно.

– Нет, нет, – резко оборвал его собеседник, плечом вытирая бороду. – Может, в другой раз. Сейчас мне некогда с ней возиться. Извини.

Он закрыл дверь и снял с прибитого к ней крюка тонкое пальто и потрепанную твидовую шляпу. Мистер Талиаферро наблюдал за его мышцами, выпирающими под тонкой одеждой, наблюдал с примесью зависти и отвращения, вспомнив о собственных немускулистых выпуклостях под тщательно выглаженной фланелевой рубашкой. Его приятель вот-вот уйдет, и мистер Талиаферро, который не выносил одиночества, особенно одиночества в таком сомнительном месте, схватил свою жесткую соломенную шляпу со скамьи, где она беззастенчиво распустила свои нарядные ленты, покрывая ими прямую и изящную ярко-желтую трость.

– Подожди, – сказал он. – Я с тобой.

Его собеседник оглянулся и притормозил.

– Я на улицу, – сообщил он воинственно.

Мистер Талиаферро на мгновение растерялся.

– Почему – а… я подумал, мне следует… – несвязно произнес он.

Ястребиная морда вглядывалась в него из сумеречного угла, и он торопливо добавил.

– Впрочем, я мог бы вернуться.

– Да, тебя это не затруднит?

– Вовсе нет, дружище, вовсе нет! Только позови, я с удовольствием вернусь!

– Ну, если ты уверен, почему бы тебе не сходить за молоком в бакалею на углу. Ты ведь знаешь, где это, да? Вот, держи пустую бутылку.

С присущей ему стремительностью он скрылся за дверью, а озадаченный мистер Талиаферро с лицом раздосадованного франта стоял, сжимая монету в одной руке, а немытую молочную бутылку в другой. На лестнице, наблюдая, как фигура его приятеля спускается в кромешную тьму, он снова замер, словно цапля на одной ноге, и, удерживая бутылку под мышкой, похлопал себя по лодыжке яростно и безрезультатно.