Читать книгу Двадцать пятый год - Вадим Юрьевич Шарыгин - Страница 13

1.

Здесь слова» – кегельбана раскатистый грохот круглый —

Не нуждающиеся в разуме – только в слухе,

Издают, то ли плач раскаченной на ручках куклы,

То ли грезятся, прикорнувшей в кресле старухе, —

Какофонией кинохроники с Unter den Linden.

Наливные яблочки – по заветным, кажется,

Блюдцам – бродят по кругу – остов капитана Флинта

Хранит тайну… Здесь солнца румяная кожица

Поглощается силой, надвигающейся, кроткой :

Громогласное погружение в шкурки шкварок,

Смачно ждущих едоков чугунной сковородкой.

От окольной речи – морока! Смысл её – марок!

Ураганный натиск – слово за слово – долговечно

Только вольное шараханье бумажной яхты

В створе моря. Только чайкой, взмывшей в Нине Заречной

И ещё, слетевшим с губ, восхищением: «Ах, ты!» —

Жизнь способна донести – исхлёстанность глаз и плети

По глазам – окровавленные лыбятся страсти!

А вы песенки мусолите, заржавев в куплете?

А вы встречному поэту под ноги: «Здрасте!»?

2.

Обустраивая, обусловливая, обволакивая

Какого-нибудь Ефремова, Енукидзе, Енакиева;

Обматерив, обожествив, облив, облагородив

Какого-то Молотова, Маленкова, Мавроди,

Языку, без костей,

до костей обглодать надобно —

С л а д о з в у ч и е – как проект атомный

С расщеплением ядер плутония…

Голословных чудес анатомия!

Шебуршание Норильлага :

Миски, тачки, продление сроков…

Венских сказок вальсирует влага.

Грудь пробита берёзовых соков —

Истекает в ладони по желобу…

Тон молитвы, похожий на жалобу,

Наполняет гортани шёпотом…

Назвалась немцам Таней, шла потом…

А пока…

преподнёс всем на ладони

краюху слова Хлебников…

И до сих пор далеки от сути,

Назову в лоб, не обессудьте, —

Придурки со стишками!

Стылые груди Поэзии —

груды нахлебников.

3.

Я слыву симфоническим поэтом в этом

Символическом блуждании по злым закоулкам мании

Величавости Слова в сравнении с летом

Господним и осенью жизни – вагоновожатый в мантии —

С лунным дребезгом шпарит, громыхает трамвай,

Лихо следует мимо московского приюта Цветаевой;

Мимо Дома Рождения моего, бывай,

В благоденствии, если знаешь обитания места его!

Я живу ожидающим своей очереди колокола.

И стихи – единственный мой приют отныне!

Ты, родная моя, поднимаешь меня волоком около

Кромки, всмятку вызволяющей из уныний!

И опять наступает солнечное утро, для глаз свежее,

Расстилающее даль под ноги идущим.

Улыбаюсь и утираю капли дождя с лица реже я,

Притворяясь: едящим, следу (ю) щим, «еду'щим»!

4.

Подрумянена личина, озабоченного суетою фасада пузатого!

Дыры глаз – славно зияют. Похоронные марши лестниц слышно.

Граммофоны и графоманы не знают пульса крови из вен лезвием изъятого.

Я застопорил ломом циферблат времён в два пополудни с лишним!

С легкомысленным таинством

чайки стихают крылами над каменным руслом, и далее

Разлеглась тишина, та, что стон предваряет над мёртвым и любящим.

Перелётная мысль замерла: над мундиром Эльзаса и над ботфортом Италии,

И над Красною площадью вместе с Василием, вставшим в рубище..

.

Век тетрадок растрёпанных, расстрелянных

и глубоких в слезах читателей – на круги своя —

Воротись ко мне, изы'ди современность глупцов толстобрюхая!

Пусть опять стынет крупная соль красных плах

и младенцев пупки варит, запахом кислая —

Дна ночлежка с трухой, – но пусть, жизнь оживёт!

свойски совой ухая,

Размахнёт свой полёт – всласть развяжет Язык —

моё Слово – полегшее и пологое!

Пусть восстанут мечтатели – заворожённым дорогу яркую!

Одолжи, Провидение, убиенных читателей, на час, взамен отдам многое!

Но дождит тишина, каплями обрамлена – под старой аркою…

5.

Приуготовлена поэтическая речь для вас – альдэнтэ.

Обернувшись флагом – застрелился президент Чили Альенде.

Облетела мир и мою душу – песня АBBA: Andante.

Сожгли тело Фанни Каплан – руками Кремля коменданта.

Рассказ о сущности поэзии —

начинается с «Разговора о Данте».

Дело поэзии продолжается – мною.

Российская Империя – принадлежала к тройственности, или к Антанте.

Тело Поэзии – похоронено в зное

Одна тысяча девятьсот какого-то года… под вечер,

Может быть, под злой вечер Тридцать восьмого?

Все, кто остались – догорающие против ветра свечи.

Я узнал вас, прожигатели дыр, снова :

По тысячевёрстной тишине, иль по погостам вдоль судеб,

По обнаглевшим в ярости гонениям.

И молотобойцами развенчана в прах, вечно в нас будет

Смертоубийственная тяга к гениям.