Читать книгу Двадцать пятый год - Вадим Юрьевич Шарыгин - Страница 14

1.

Тебе не угнаться за речью Замоскворечья в выдуманном апреле,

По обветшалым судьбам расселённых по ГУЛАГу коммуналок коего

Мы в рифму лязгали, как по брусчатке Праги гусеницы танков Конева;

Тебе не прожить – как на ру′ку экскурсовода в Бухенвальде смотрели —

На распространяющий ужас жест, приглашающей к осмотру ладони!

Мне не передать тебе – как стареет при этом мальчишка, слезы выпростав

На кромку ресниц девчачьих, дослушивая, как рельсом подвешенным долдонит

Лагерь построение… Мне б умерить реквием по умершим… Да вы′, просто,

Окунитесь в мускульную суть слова! В небо на плечах – устали атланты!

Мегалитический взгляд сквозь ресницы дремлет, отрекшегося от чувств Будды.

Из детства очередь с авоськой к выходу, крадучись в расход, быть будет…

На киноэкране: высадка войск в Архангельске – интервенты Антанты…

Тебе не восполнить пробел между шагами на костылях и боями,

В коих ты шинелью кровищу свою впитывал, угодив в заграждения.

Разве что: бессонница в спящей Ницце, бинт Каховки, потомки в Майями —

Взнают цену в сны: Провидение – су′дьбы, штабелями – на алтарь гения!

2.

Язык, заблудившись в «трёх сёстрах», с Ламарком под руку,

Блуждая, с «плетеньем словес», по угодьям Лескова,

Кнутом подзадоривал речь, был вальяжен, раскован,

Тапёром отстукивал в кадре влюблённость в подругу

Какого-то франта – весь в чёрном на белом, весть с фронта

Застала её в самом центре аккорда, дымила,

Над клавишами тень в рубашке, и плёнка, как фронда

Внутри королевства, вдруг, рвётся… Сквозь темень: Данила! —

Под гомон и свист, чья-то хлёсткая ругань, как залпы

Бутылок с шампанским… Вновь ожил экран, стихли в зале.

Отвергла его! Вот так взял бы, в глаза ей сказал бы…

Немые навзрыд речи в души смотрящих вонзали

Актёры – любовь каждой жизни, что вышла из дому

Когда-то и всё, не вернулась, исчезла навеки…

Свет в зале. Погасшие, медлят вставать человеки

Чего-то.. Фильм выронил пепел… Историй истому…

Язык развязать чёрной прорве померкшего взгляда —

Тапёра заслуга? Он выдымит семь папиросин

Над волнообразным потоком мелодий и клята

Немой речью – ночь в сердце, та, что из зала уносим…

3.

Зачем существует бульвар с Гоголем Опекушина? —

Чтоб Мандельштам сказал Ахматовой,

Так, мимоходом и глядя под ноги: «Я к смерти готов».

Зачем смертельная давка, за пряниками, в Тушино,

В честь коронации;

и шланги в трюмы заключённых ртов?

Какой путь! – от мучений «Дяди Вани» к лаю псин у траппов порта Ванино —

Прошла душа страны за тридцать с хвостиком лет.

И с оплывшей рожей у магазина – на ладонь рубли с мелочью: На! Вино,

Где-то на Бакунинской летом, и ветра нет

Утром, около одиннадцати, к откупориванию

портвейна – настежь вход с забулдыгами.

За что ты насмерть слёг у подножья Рейхсканцелярии?

Зачем полицейские потянулись в Техасе за «бульдогами»?

Много вопросов. Смолкни… Жизни смерть… У неё глаза карие…

Какой путь: от мальчика с конницей на полу до в мечтах измождённого!

Когда это случилось со страной – в ночь на Двадцать пятое?

Помню, поручиком высоко стою под топотом сабель Будённого.

И ещё село с колокольнею, во весь рост нами, на «ура» взятое…

А вот, когда народились эти… люди.. на людей похожие внешне?

Не могу сказать… Не знаю… Просто, вдохни ветер вешний!

Зачем мы живём в никуда?

Сколько стоит слезинка девочки Ивана Карамазова?

Там за горами – новая гряда,

Карабкайся, по лицу кровь размазывай,

Иди ввысь, к чёртовой матери, куда попало,

Только – витай в облаках, дурака валяй в лица,

только в дымчатые обводы окунай взгляд, в нутро

невообразимо непознаваемого вглубь,

опалённого небытиём

опала…

4.

Какая-либо точка, затерянная в бескрайних предложениях романа,

Травинка на окраине, захолонувшей круглый век, захолустной печали;

Какой-то Николай, взрезавший «Цусиму» форштевнями броненосцев, Романов —

Всё родное, далёкое, с журавлями – уходящее – в небе прокричали…

Как будто на руках невесту, относит ветер торжественно свежесть над поймой.

С широко расположенным сердцем молчит тишина покинутых лет из брёвен.

Как солнечные птицы, весела грусть души, колыбельную утра напой мне,

Голос слов, вопиющий в пустыне людей, остающийся равен снам и ровен!

Какою бы ни стала насыщенной хвоей память о беглом солнце средь веток,

Навечно остаются дороги мне: прощальные объятия с молодою

Душою, успевающей погибнуть под Вязьмой, узреть шинельки малолеток

С тусклым округлым блеском орденов и медалей, потонувшей вешней водою —

Вместе с весенней тенью плакучих ив, вдоль острой кромки забвения былого;

Вместе с шумом упавших дождей

и последним, царствующим средь нив, Николаем…

Какою-то немыслимой жаждою величать дым костров – мой путь избалован!

И злобу дней незнающим юродивым жизнь бредёт.

И вместе с Колымой колымаем :

Куда-то прочь от всех, не плачущих над героями Чехова, над влажным, беглым

В глубины неба взглядом… И ничего не свято уже ни в церкви, ни в кабаке этом,

Который, по инерции, жизнью зовётся – обрушились в кегельбане кегли —

Какие-то точки, затеянные в бескрайней беспросветности звёзд, поэтом…