Читать книгу Двадцать пятый год - Вадим Юрьевич Шарыгин - Страница 9

Лежбище сплошного досуга, несметного словесного и духовного примитива, пустомели со стажем, миллионы стишков, аплодисментов другу другу и тотальное незнание, непонимание сути и сущности поэзии и поэтов, – вот реальность моей жизни в искусстве. Многие из состава лежбища разбираются в нотах и картинах, рифмах и правилах языка, но совсем и пожизненно не разбираются в Искусстве и в жизни в искусстве.

Не литературные сайты, не площадки для творческого роста и преобразования писателей в читатели, не форумы для слышания поэзии и поэтов, но лежбища для пустомелей со стажем, для отдыха от поэзии и совести искусства, для замены крови на вино, лежбища для людей со стишками и с восприятием размером со стишок – вот всё, что мы имеем на сегодня. Официально зарегистрированный миллион с хреном рифмующих в столбик желание быть поэтом и около 57 миллионов стишков! Атмосфера тотального незнания и неуважения к поэзии и поэтам – норма для всех нынешних лежбищ досуга, на которых слепые, как кроты, редакторы со стишками ведут в никуда добросовестных и добропорядочных в невменяемости своей людей со стишками. Беспросветность. Фальшь. Отбываловка. Массовое помешательство. Поэзия и граждане поэзии находятся на полуподпольном положении.

На деревянном дремлет лежбище профанов – вдрызг уныла —

Расположилась дичь густой опустошённости тоски!

С коротких шей и престарелых душ с душком обмылком, мило

Стирают грязь белья… Здесь люди не становятся близки —

На восхождениях, которых нет – лишь трёп и лепет грубый :

Придурков с проседью – строй – истеричек липких, как стишок.

Лоснятся клоунов досуга размалёванные губы

И самогонку творчества толпа, разлив на посошок,

По стопкам и пиалам раковин ушных – задорно хлещет!

Старухи, выжившие из… И тёток, умных позарез,

Деянья – бездари страны с лобзаньями смыкают клещи

Вокруг поэзии, и статус Неба до костей облез!

А за окном моим – ночь концертирует звездами, грея

Жизнь напролёт – всех зачитавшихся, всех, заглянувших в путь

Высвобожденья, наспех вами убиенных, Лорелея —

Глубоким шёпотом воды – покой пытается вернуть

Глазам и снам, из сил последних продолжающихся дальше —

Досуга злачного добра и простоты на цирлах вслед…

Пудовым топотом вбит в тлен, в угоду беспросветной фальши, —

Свет звёзд – хлебайте, сволочи, баланду лежбищ – свой обед!

Объята Небом боль моих сиротских строк – я крою матом

Весь сброд, не знающий, что брода для Искусства нет в огне!

На пиджаке чту пепел папиросы Мандельштама мятом.

Вдыхаю дым, оставленный на миг распахнутым, в окне.

Провозглашаю ввысь, как заведённый, те слова отныне,

Которых званным – ни понять, ни обнимать, ни обойти :

На беспробудном лежбище созвездий – холод, как в пустыне

Извечной ночи одиночеств беспросветного пути!

На загляденье вам роняет кровь душа поэта, гляньте,

Как умирают хорошо стихи мои, как далеко

Относит всклик; как вещь в себе, с напоминанием о Канте,

Непознаваема поэзия – не кровь, а молоко —

Напропалую смутного во всём тумана с отголоском,

С гудков прощанием, с походкой силуэтов городских,

Звучит строка моя объёмным стоном в мире вашем плоском!

На низком лежбище чтут волоком мой высоченный стих.