Читать книгу Двадцать пятый год - Вадим Юрьевич Шарыгин - Страница 16

1.

Прощай, Анастасия!*

Токмаков (его история любви и смерти)

Анастасия, Анаcтасия,

Мне приглянулась насмерть Россия!

Вынес её на руках из вагона:

– Кто вы? Откуда?

– Ссыльные… С Дона.

Анастасия, Анастасия,

Льнёт, чуть живая, к сердцу Россия!

Я загляделся..плачу, ликую…

– Тиф..Умирает..

– Мне бы такую…

Анастасия, Анастасия,

Радует грустью песен Россия!

Батюшка в церкви: «Дети, отныне..»

– Счастлива? – Очень!

– Ты? – И в помине!

Анастасия, Анастасия,

С песней в обнимку гибнет Россия!

С воем прижалась, словно бы зная..

– Гибну, Петруша!

– Что ты, родная?!

Анастасия, Анастасия,

С неба на землю льётся Россия!

Сыплет дождями: слёзы да плачи…

– Все мы погибнем?

– Как же иначе…

*Отрывок их поэмы «Антонов огонь» о Тамбовском восстании 1920 года

2.

О, сколько дней с котомками вдоль нищих поколений в нас сгорело :

Пропали пропадом и врассыпную сгинули в душистой прорве сна!

И тени памяти на выцветшие лица из альбомов, и красна

Весна застольем белизны нетронутых тарелок.

О, как надёжна и черна,

червлёным золотом сусальных капель куполов обрамлена,

перекрестивши троеперстием знамёна, времена;

От проливных дождей и слёз раскисшая, и в колеях,

уездных душ с рассветом под гармонь… – святая грязь.

Как навсегда в душе моей, как будто

вид заскорузлой под ногтями глины с кровью —

Печаль, под неслыханный звон,

неслыханно сквозь сердце запеклась!

Я материнский на руках плач возношу, стенаю горлом

В ночь пересохших горловин и перерубленных с рожденья пуповин —

взвываю волком в небо матерную связь :

Винтовок Мосина в расстрел поднаторелых

и крытый хлебом стопки, полной до краёв судьбой!

Дымок с натруженной цигарки – голубой…

Молчит набат души моей,

как плёс в закат, как штиль морей,

Опустошённо догадавшийся о чём-то —

продолговатым взглядом, вдруг, узревшим

Седого сердца – брезги, брызги, бреши

и белизну пустот нетронутых тарелок.

3.

Хрущёвка

Покорная стояла. Отселённая.

Покинутая всеми навсегда.

На срубленных деревьях тень зелёная.

Нависала серой тучею беда —

Над плоской крышей. Выпорхнули голуби

Из настежь позабытого окна,

И, взвившись в серый облик неба проруби,

Исчезли в прорве пасмурного дна.

Последние мгновенья

до крушения…

– Держись, пятиэтажка, я с тобой!

Таился ужас в стёклах, птиц кружение.

На слом!

На снос!

На гибель!

На убой! —

Век новый вёл её, на бойню времени.

Она не понимала что к чему!

Удар!

Ещё..

Раскол: виска и темени…

Тяжёлый грохот глохнет. Дом в дыму.

Остановились, замерли прохожие,

Заплакала старушка. Ветер сник.

Смешались в кучу: «детские», «прихожие»

И «Полюшко..», и полочки для книг.

Нахмурив тучи, небо раскручинилось

Тонюсеньким убористым дождём.

Вдруг, взмыла, на обломках судеб, вымелась

Армада пыли! Сгинул даже дом —

Соседний – сносят нас теперь кварталами, —

Оставив три аршина на покой.

Страна моя, с глазищами усталыми,

Стареет в беспросветности такой,

Что страшно молвить – каждый год – Семнадцатый,

Меняют только вывески на нём!

Мне с влажным взглядом вдаль пора признаться-то :

Снесли давно нас всех, эх, подмигнём

В разлуку с жизнью молодости, с золотом

Небесных сфер, с любовью не удел…

Грохочущим обрушивали молотом

Стенанья стен, ишь, бригадир вспотел!

Стояли люди. Взглядами любовными

Прощались – с прежним… Прежде, одолей,

Жизнь, души наши! Выкатились бревнами —

Останки памяти остатков тополей.

4.

Любить по-русски, значит, в ноябре, второго —

Вдоль кромки Крыма ствол к виску, коню вдогонку,

Который – в волны, в кровь любить, не будет крова

Мне на чужбине! Тень от сна взошла в сторонку

По белоснежной безумолчной вертикали —

По сопряжениям исчадий и повадок:

На флангах с грохотом ручьи с небес стекали

И был денёк на счастье молодости падок…

Любить по-русски, знать, в шинели не по росту,

Приладив штык, под Вязьмой, к трёхлинейке старой,

Поднять над бруствером судьбу свою и просто

Бежать, бежать… И облака бредут отарой

Над головою, воют юнкерсы, знать, взрывы,

Вот-вот уже, как раскулаченные пятна

Большой семьи, но добровольцами смогли вы

Пойти, мальчишки! Как позёмка неприятна,

Стегает щёки, вдруг, затвор заклинил плотно;

Любить по-русски, знать, до смерти жить придётся!

Слёг, весь в крови, ещё живой мальчишка потный.

И очень жалобно скрипит журавль колодца…

Любить по-русски, значит, старость одинока,

Полвека ссылок, лагерей и строчки писем

Размыты ливнями, слезами, и в бинокль

Не разглядеть тот день и час, когда зависим

От уходящих навсегда шагов, и Анна

Уже предчувствует и знает, что к расстрелу

Её – уводят – адмирала… и с дивана —

Шёлк, шелест строчек, жизнь спустя, под стрёкот стрелок

На циферблате… С русским сердцем нет приюта

В стране родной осталось нам – любить по-русски —

В альбомах жизнь… Сухой остаток Брута, брюта

Заполонил собой хрусталь овальный, узкий…

Любить по-русски – Три сестры стоят в обнимку

На распоследней на обочине и видно

Как стихший вечер, будто шапку невидимку

Надев, вдоль Нерехты, а может, где в Видном,

Сгустил свечение романса в сердце каждом.

И грусть по-русски, вдруг, привиделась струною;

И, в благоденствии заснув, старик, однажды,

В кровь ощутил – как жизнь проходит стороною:

И то как птицы вознеслись, и то как шторы

На заколоченных окошках лет повисли…

Любить по-русски жизнь в последний день, в который

Обнять тебя – порыв души, чуть скомкав мысли…

5.

Был такой капитан Иванов

В Добровольческой* Армии нашей.

Не солдат вёл в атаку – «сынков»!

Расползалась заря жёлтой кашей

По бескрайней усталой степи —

Опалённого русского Юга.

Я, бывало, ему:

– Петь, поспи!

– Не, я к роте, свирепствует вьюга!

Всех солдат обойдёт, обнесёт

Своих деточек – «шуткой в улыбке»,

А «детишки» – шахтёрский народ,

Кто силком к нам, а кто «по ошибке».

В первый раз его встретили зло,

Мол, пришёл гнать на смерть «офицерка»!

А с боями…

– Эх, нам-то свезло!

– Он всей роте часовня иль церковь!

За душой – ни казны, ни земель,

Из вещей – гимнастёрка да крестик.

Роту выходил в зной и в метель

Их скуластый «расхристанный крестник»!

Разносили дождями «Ура»

Этой странной семейственной роты —

Боевые родные ветра,

Сапожищи трёхцветной пехоты.

Взрывы! Очереди! Нет пути!

Хватанули грязищу губами.

– Чёрта лысого, дайте пройти,

Эй, ребята, вы здесь или с нами!

И Четвёртая, все как один,

Расцветали, как свечки каштана!

…Солнца луч, сам себе господин,

Лёг, однажды, на лик капитана…

Подхватили, прижавши к груди,

Не стесняясь, рыдали, как дети.

Много всякого ждёт впереди,

Много горя случится на свете,

А запаянный гроб, день за днём,

Отступал вместе с Армией нашей.

Померанцевым ветхим огнём —

Расползалась заря на нём – кашей.

Так и шёл капитан Иванов —

На руках, хоронить не давали!

Над колонной бредущих сынков

Ветром бредили звёздные дали.

*Добровольческая Армия под командованием генерал-лейтенанта Антона Ивановича Деникина Вооружённых сил Юга России.

6.

У нас с руки прикормлены: тоска и смертный бой,

У нас для встреч с разлукой – пристань, простынь, сходня!

Нас миллионами рассредоточил чёрт рябой —

По Колыме судеб! Мы умерли сегодня

На всём пространстве жизни, вплоть до северных морей!

Как высока любовь паденьем в пропасть истин!

Остановись, вглядись в глаза России, поскорей,

Частим шажками по рассвету, щёткой чистим —

Мундир державы строгой – пусть они блеснут в ночи:

Пожары, свечи, сплав медали «За отвагу!»,

Глаза от голода… Давай, спокойно различи —

Свой силуэт в разгаре «Доктора Живаго»,

Чтобы познать как любят те, которых больше нет;

Чтобы с протяжным эшелоном породниться…

Остывший чай. Сорок второй. Вагона тусклый свет.

И с лязгом дверь на фронт рванула проводница.

Глаза в глаза с судьбою. Жизнь навзрыд. Всё позади.

Все переселены – кто в книги, а кто в плиты…

Побудь ещё, не угасай, весенний, погоди,

День, мы здесь все, с любовью, насмерть позабыты!

Мы на руках несём своих любимых – мёртвым, им

Уже не больно… Так что, крепче прижимая

Холодной плоти сгусток, лишь губами говорим…

И вслед кивает веточкой страна немая.

7.

Ещё одна Анастасия

Как призраки в порту Сиди-Абдаля

Останки – русских судеб – кораблей.

Их вместе с первым солнцем увидали

Эскадры поднебесных журавлей.

Застывшая в безмолвии армада:

«Кагул», «Алмаз», «Свобода»…плеск морей.

Скуластый строй последнего парада

И цепи потонувших якорей.

В тот день в Бизерте было слишком жарко.

Горела кровь, кружилась голова..

Дочь командира миноносца «Жаркий»

Расслышивала тяжкие слова:

– На флаг и гюйс!

Застыли – слёзы, люди.

– Флаг, гюйс – спустить!

Заплыли пеленой

Тумана синего глаза..

Нас всех – не будет,

Не будет больше!

Всхлипы за спиной..

Прошёлся русский гимн

Прощальным маршем

Над тихой бухтой солнечной страны.

– Мы с мамой..

Плачем, плачем,

Машем, машем —

На все четыре русских стороны.

Куда не глянь – лишь марево пустыни:

Колеблются пески под плеск воды.

Ужели сердце Родины остынет

И смоют волны русские следы?

Но нет, не властна над душой чужбина,

Горела гарь гарцующей зари —

Над миром: от Парижа до Харбина

Быть русским – счастье, что ни говори!

Она ждала – Андреевские стяги

Когда-нибудь взметнутся в синеву.

Нёс царский паспорт штамп – клеймо бродяги:

«Всю жизнь я с прежним паспортом живу».

Она ждала, ждала и хоронила:

Матросов, адмиралов, мать, отца.

Касались волны взора, так уныло

Качались чайки, с криком, вдоль лица.

И голос дрогнул, вдруг:

посол России,

вручая паспорт, речь произносил…

На кромках глаз родной Анастасии*

Держалась горстка слёз… что было сил.

*Анастасия Ширинская-Манштейн (1912 – 2009) – дочь командира миноносца «Жаркий». Миноносец пришёл из Крыма в Бизерту осенью 1920 года. Весь жизненный путь – в лишениях, в благородной нищете. Отказавшись от французского гражданства, оставшись на всю жизнь поданной Российской Империи, получила российский паспорт (Специальным Указом Президента РФ) в 1997 году.