Читать книгу Золотой миллиард 2 - Алиса Кортно - Страница 1

10 марта 2041 года

– Он здесь?, – с интересом спросила Джеки, намазывая крем на руки из баночки. В спальне пахло ромашкой и свежей зеленью. Она сразу же поняла свой промах и снисходительно улыбнулась, считая, что странно нечто важное скрывать от жены: не следовало проявлять интереса, поскольку он неохотно рассказывает о появляющихся зрительных иллюзиях, но уже поздно исправлять интонацию.

– Да, – буркнул Иван и отложил телефон.

Не важно, где Суровин находится: на службе, в дороге, дома, как только за окном темнеет, появляется призрак Вити-камня, раньше появлялся только если Иван оставался один, теперь никого не стесняется. Бронзовые подсвечники с желтоватым светом освещают ноги ночного гостя и выдают его силуэт. Он стоит и смотрит на него, и молчит.

– Я не сошел с ума. Нет. Невозможно пережить то, что пережито и остаться прежним.

Хранить эту информацию ото всех в какой-то момент стало тяжело, вот он и признался Джеки, о чем впоследствии пожалел: так мол и так, вижу камня, который сильно смахивает на погибшего брата. Вижу его только я, а остальные не видят. Дома приятно расслабиться, поэтому в первые дни, когда появлялся камень он невольно вздрагивал или ругался, а иногда и то, и другое. Тут любой от неожиданности отреагирует, когда из тени выходит «черт» с каменным лицом.

– Где он?

– В углу, – нехотя признался Суровин, и чета супругов посмотрела в угол.

– Ничего не вижу, – с сочувствием сказала Джеки, а камень стоял и смотрел на Ивана.

Просторная трехкомнатная «сталинка» на первом этаже трехэтажного дома имела свой собственный выход из спальни в маленький садик под окнами. Там Джеки еще с осени посадила какие-то свои растения для кремов. Снабжение моющими средствами на новом месте наладилось, и она с энтузиазмом взялась за крема, и тоники и прочую женскую суету, которую можно на себя намазать и стареть помедленней. Сначала она подумывала устроить лабораторию в зале, но быстро отказалась от этой идеи и рассмотрела чердак и подвал. Там хранились вещи жильцов, и куда-то переносить их и договариваться оказалось слишком трудозатратно. Оборудование в коробках, склянки, банки мешались под ногами и занимали два просторных чулана. В итоге через пару недель она самовольно заняла квартиру в доме напротив. Дом нежилой, никто не возражал. С приходом зимы, Джеки топила буржуйку, раньше стоявшую там исключительно для красоты. Увлекаясь в своих экспериментах, она порой забывала подкидывать дрова, мерзла и простывала. Купиром из-за прививки она не заболела, иммунитет на уровне обычного человека до эпидемии. Другой работы для нее в Градоуральске нет: там, где нужна квалификация не захотели связываться с гражданином с общими правами. Профессиональный мир узок: слухи о тайной пропаже наркотиков на прошлом рабочем месте так просто не исчезнут. Что называется: сначала работаешь на имя, потом имя на тебя перевернулся в отрицательную сторону. С таким шлейфом недоговоренности к шкафчику с препаратами ее не подпустят и это хорошо: если человек уже раз под грузом обстоятельств не удержался, не надо искушать судьбу. Едкий же взор военной диктатуры, обязывающий каждого отработать минимальное количество часов, ныне обходит ее стороной, словно невидимую или прокаженную, что, впрочем, где-то близко по смыслу. Весной обещали к ветеринару пристроить, но пока тишина. Сам Суровин вполне доволен ситуацией и списывает невидимость и тишину к своим заслугам. Если б сильно захотел, куда-нибудь устроил. Пусть дома сидит.

– «Ведьма», – ласково подумал Иван, – варит зелье, котлы кипят, дым трубой. Мужики сначала посмеивались, а потом, когда их жены начали «спускать» талоны в маленьком «американском» магазине – так его здесь и зовут, смеяться перестали. Самый популярный товар – детский крем. Джеки сползла с подушки, улыбнулась и сказала: – Зая, может тебе с ним поговорить? Может он хочет что-то сказать?

– Какая я тебе зая?! Не называй меня так, – строго сказал Иван и отодвинулся, – что? Ты ж врач! А еще называется любимая жена: говорить с галюном не буду! Оживет – пристрелю.

Стремясь причинить добро, она не сдавалась, поправила пуговку на бежевой, муслимовой пижамке и сообщила:

– Я почитала по зрительным галлюцинациям нашу литературу, не похоже на шизофрению. Либо травма, либо твоё подсознание хочет донести какую-то информацию, которую фильтрует разум. Попробуй.

– Спать, – снова не сбавив обороты приказным тоном сказал Суровин, отчего Джеки едва заметно вздрогнула и после короткой, но глубокой паузы полушепотом сказала: -

– Мне иногда становится так страшно. Из-за всего. Если бы я тебя не встретила, то не знала бы зачем мне жить.

Не желая сдавать позиций, но уже понимая необходимость снизить градус, ибо женщины приказы не понимают всей своей ведьмовской сущностью и говорить с ними прямо и открыто, как с мужчинами и тем более с подчиненными ну просто невозможно, ответил:

– Не наговаривай на себя. Встретила бы другого. Люди ко всему привыкают, если сердце не вышло из строя.

Она легла на бок, уперлась головой о руку и туманно посмотрела на мужа.

– Сейчас будет разговор, – понял Суровин и настроился, – и его надо пережить на спокойной волне, а то поползут обиды. А это лишнее.

– Вокруг столько…ты думал о смерти?, – спросила она и поежилась, как от колкого холода.

– Нет, – коротко и честно ответил Иван, потому что в последний год его мысли всецело заняты работой и думать о смерти некогда. На даче под Питером, когда он чуть не задушил Аню боялся, трясло от ледяного ужаса, хотя бы потому что случилось всё неожиданно и быстро. Не осталось времени на перегруппировку. Когда в Пермь шли страх уже не сильно ощущался. Собственно, ничего не менялось: как существовала опасность камней за стеной, так и за ее пределами, только опасность побольше, посерьезней. А сейчас стена отделяющая жизнь от не жизни стала совсем прозрачной, и боятся на той стороне нечего. Там, на стороне «не жизни» куча своих переправилась.

– Но пожить хочется, – вздохнула Джеки, грустно улыбнулась и добавила, – долго и счастливо.

– Как уж карты лягут…последние, – подумал он, и чтобы успокоить жену сказал вслух: – хочется долго и счастливо и в один день, только я в старости буду ворчлив. Наследственность.

– Старость сейчас не долгая. Потерплю, – проворковала она и прижалась к нему, – попробуй, поговори с ним, – чувственно прошептала бывшая американская подданная.

– Ладно. Слышь, что пришел? Говори или вали.

– Грубо, – заметила Джеки.

– Он молчит.

– Так ты сказал грубо, попробуй приветливей.

– Отбой, – как можно мягче сказал Иван и выключил ночник.

Глаза привыкали к темноте. Камня само собой не видно.

– Иван, – сказал жена.

– Если это камень по образу и подобию моего брата, то поверь – не обидится. Мы всегда так и…, – не успел договорить Суровин, как в комнате послышался Витькин голос: – Разум везде.

Иван подскочил, включил ночник и, соображая, успеет ли он добежать до шкафа с сейфом, где хранится дробовик, уставился в угол. Чисто. Пропал. Он соскочил с постели, выбежал в коридор, осмотрел зал, кухню, детскую, где уже уснула Аня, чуланы – здесь их четыре штуки. И туалет. Исчез. Пропал.

– Что он сказал?, – подкравшись кошкой, спросила Джеки.

– Хрень! Это как понимать? Головоломка на ночь! Бзданул ерунду и пропал, – выпалил Суровин и подумал, что у Витька водилось в прыщавую эпоху сказать что-нибудь многозначительное и свалить с умным видом, – Пошли спать.

– Так что он сказал?

– Разум везде, сказал.

-…

Супруги улеглись в кровать и уставились в потолок. По дороге проехала машина и резанула потолок светом. Иван прислушался, еще раз включил и выключил ночник. Камня не было.

– Разум везде, – задумчиво повторила Джеки, – разум купира везде? Хммм…это может ключик, осталось найти дверь. Разум везде. Знаешь, это навевает какие-то мысли, но я не могу собрать воедино. Ладно, подумаю завтра. Спокойной ночи.

Хорошо ей: она умеет думать завтра, а Иван полночи вертелся и утром проснулся разбитым. В доме напротив зажглись огни в квартирах Щукина и Гофмана. Сейчас верные «витязи» подкрепятся и прибудут к его транспорту. Иван размял шею, достал форму, вскипятил чайник и позавтракал яичницей с Иван-чаем, добавил к этому сальце и сто двадцать пять грамм хлеба. Начало апреля выдалось приятным, теплым, а три дня назад резко похолодало, лужи замерзли, вон и сейчас пошел мокрый снег с дождем и такая серость по прогнозам до середины мая. Есть на Урале такой сезон, как Серость: начинается, как сойдет чистый, белый снег и длится до зеленых деревьев. Ивану после Питера должно быть привычно, ан нет, это другая Серость – целая давящая бездна, в которой люди, как светлячки и с каждым днем их свет всё слабее и слабее: это другая Серость: глубже, резче, беспощадней, без света витрин и великолепной питерской застройки. В такое утро он хмуро недолюбливает свою службу, потому что надо куда-то переться. Это состояние длится до момента, когда заводится мотор, а потом ослабевает, ослабевает и исчезает, когда он входит в здание «Расы».

Он оделся, мельком заглянул к Ане и вышел к своей Ниве, и успел прогреть ее, как первым из снежной бури вырисовался Гофман с непривычно-удивленным лицом. Оно понятно: тут и питерским тяжко, а уж немцам вообще смерть!

– Приветствую, – отряхнулся он и сел на переднее сидение, – а что смешного?, – спросил он и лицо его вытянулось еще больше.

– Ничего, ничего, Виталь. Настроение хорошее.

– Почему дети не рождаются сразу с зубами?

– Опять? У него сколько зубов?

– Так они долго режутся, товарищ полковник.

– Понятно. Крепись, папаша.

В окно постучала Катя Снегирь с соседнего подъезда.

– Здравствуйте, – сказала она Ивану, когда стекло отъехало.

– Привет, Кать.

– Я к Жене сейчас забегу, основу занесу. Хотела спросить: а тушенка сегодня будет?

– Да, надо доедать. Срок заканчивается. Вместо одной – две.

– О, спасибо. Забегу сегодня в магазин, – и убежала к Джеки, которую здесь окрестили русским именем Женя. Кто в семье полковника Суровина не скучал по Исте, так это Джеки: не то, чтобы ее обижали в Исте, но особо не сближались, а человек – ученые говорят – животное социальное. В Градоуральске у Джеки появились подруги: заходят в гости на чай, что-то пекут, шмотки меряют, шьют, перешивают, даже как-то массажистку позвали. Вроде как СПА устроили.

– Здраве желаю, – завалился на заднее сидение Щукин, и машина тронулась. Ехали медленно. Колеса хоть и зимние, да не видно ни черта. Даже от фонарей толку нет.

– Моя говорит, люди недовольны, в магазинах шепчутся, – после паузы , как бы издалека завел Щукин, – хлеба нет. Как бы чего не вышло.

– Не выйдет. Муки осталось мало, картофель, мясо, молочка в достаточном количестве – голода не будет. Рисовые и гречневые лепешки завезут.

– И картофельные чипсы вместо хлеба. Я вот тоже считаю, не голодаем же, – поддержал Гофман, откашлялся и отвернулся. Это потому что сам с работы хлеб выносит – не чужой, свой выносит сыновьям и кормящей жене. Оно по-человечески понятно, а по Уставу не положено. В хлебе много калорий, какие из них охранники без хорошего питания. Иван думает ввести норму, которую люди должны съедать в столовой – пятьсот грамм, и триста грамм могут вынести. Сегодня напишет приказ. А дальше будет хуже – в мае по хлебу урежут и там надо как-то до нового урожая протянуть. Как бы стрелять не пришлось для порядка. В воздух само собой, только у мирного населения сейчас стволов тоже предостаточно. Страшное дело голод, как тут Подбережного не вспомнить.

«Черепашьим шагом» десять километров проехали за полчаса. Закрытое государственное предприятие «Раса» находится на территории бывшего хлебозавода Градоуральска. Свет прожекторов тонул в снего-дождевой, льющейся из серого неба массе. На спуске машина пошла в занос, а по блестящему спуску Иван догадался, что ночью прорвало трубу. Коммунальные аварии и постаполистический мир – понятия синонимы, и скоро оператор вздохнет с обреченностью и вытащит с жилых районов бригаду на военный объект. Благо пятачок там широкий, машину развернуло на триста шестьдесят градусов, до кюветов и переворотов дело не дошло, из ворот выскочил дежурный.

– Товарищ майор, – подбежал Зиновьев и взмахнул руками, – ничего себе, разлило! Все целы?

Виталя удивился, Щукин проглотил ком в горле, Иван утер лоб и огрызнулся: – Ты что здесь делаешь? Сегодня четвертая смена.

– У Ярохина мать умерла. Вроде как пожар был, говорят, задохнулась, меня старшина вызвал. Товарищ майор, говорят вас можно поздравить с повышением?, – улыбнулся Зиновьев.

– Я чуть не посидел, – сказал Иван и ударил по рулю. На танке пора до места службы добираться.

– А я чуть не обосрался, – признался Виталя.

– Да нормально, – заявил Щукин.

Поздравить Ивана можно, прилетели звездочки полковника. Он ничего для этого не делал. В штабе решили, что руководить охраной «Расы» может только офицер в звании не ниже подполковника, а потом позвонил полковник Яровой и сказал: – Подполковник – это слишком длинно выговаривать и писать. Старенький я уже. Обойдешься, – и генерал Серов подписал звание «полковник». В нынешней ситуации это ровным счетом ничего не значит: ни дачи тебе, ни гос заказов, ни «русалок» для украшения предприятия, ни прибавки к жалованию. Ну назначили, и назначили.

– Разум везде, кроме коммунальных служб. Знак поставь, – проворчал Суровин и медленно повел машину к воротам. А уральская вьюга завывала, студила и в такой обстановке приятно зайти в тепло и услышать, как шмыгнувший носом Виталя, предложил: – Чайку горячего, как бы не заболеть, – и тихо рассмеялся, потому что давно не болел и в общем-то не скучал по этому занятию.

– Сообрази, – согласился на предложение Суровин и они с Щукиным отправились на утренний осмотр «владений». Согласно разработанным им же инструкциям, Иван с фельдъегерем Щукиным по административному зданию оглядел три вышки, а дальше вышли и пешком дошли до еще четырех вышек. У последней вышки к ним вышел сонный старшина Куприянов Гриша – лысый не по годам и, бодрясь, отрапортовал: – Здраве желаю, товарищ полковник. За сутки происшествий не было. К пересменке готовы.

– Пил?, – без «предварительных» спросил Иван.

– Никак нет. Нечего, – грустно сказал Куприянов, и они вместе прошлись обратно к административному зданию, разговорившись не по уставу: – А что эти?

– Тоже нет. Без двухсотых. Слышал, да?

– Про Бреды? Слышал.

– А много там народу померло? А-то по привычке телевизору не верю. Сто два человека камни во сне забили, а люди говорят – больше.

– Раненых много, от ран еще сколько уйдет на тот свет.

– Как тут не выпить? Тошно на все это смотреть, – с надеждой посмотрел на полковника Куприянов, – помянуть бы по-человечески, двоюродный брат там жил, но после начала его не видел, не слышал. Связи нет, потерялись.

– Что там с пожаром у Ерохина?

– Подробностей не знаю. Как только появится информация, доложу.

– Так держать. Свободен.

И они разошлись. В четырёхэтажном административном здании для военных выделено несколько комнат на первом этаже и подвал, всё остальное отдано для «очкариков», «сильно умных», «докторишек» и прочее, то есть для научной службы. Заведует всем этим научным благолепием профессор Филип Филиппович Львовский в паре со своим ручным гением Гончаровым Саввой. Сам Львовский – обрусевший поляк, с сухим, вытянутым, интеллигентным лицом. Сорок девять лет. Заведовал кафедрой биоинженерии в МГУ. Он большой поклонник старых фильмов, из любимых – «Собачье сердце», женат, судьба двух сыновей неизвестна, жена работает тут же, в «Расе», одет всегда аккуратно, выглажен, любит классические костюмы, в которых больше похож на злодея Марвел, нежели на русского профессора.

Вместе с ныне покойным Рудовым, Львовский разработал протокол «окаменения» людей. Его правая рука – Савва в отличие от покровителя, да какое там отличие – тень, противоположность: худой,несуразный, будто напруги не хватило вырасти и дорасти, может ходить месяц в одной футболке и джинсах, пока мама – сухонькая еврейка настойчива не скажет, что пора переодеваться. Живет с ней же, то есть с мамой. Полностью поглощен проектом, частенько ночует в лаборатории. Не женат, девушки вроде нет. Ест и спит мало, идеальная трудовая «лошадка» для фанатика Львовского. Вот и он. Как вспомнишь, так и всплывет. И если Савва вполне терпим ввиду своей безобидности, то вся остальная научная нечесть с легким высокомерием смотрит на охрану «Расы», как на обслуживающий персонал, и только Суровина они удостаивают вниманием, в надежде на то, что он возьмет на себя «вот это вот всё с автоматами» и не надо будет отвлекаться на каждого.

А началось их противостояние в декабре сорокового года: Иван тогда вернулся к службе после операции. Не было его неделю. Операция не серьезная: надо было ногу в порядок приводить, после ранения он так и хромает. Операция со слов Федор Михайловича прошла успешно, но хромать, что удивительно, он не перестал. У хирургов какая-то своя математика, с отложенным эффектом.

Ну так вот в декабре, сразу по возвращению старший офицер разведывательной группы привел в «Расу» суррогата – как называют в «Расе» полу-камней, полу-людей, и подал рапорт: мол так и так, во время выполнения разведывательного задания, суррогат Мирон отказался выполнять приказ. Офицер дал задание забраться на высокий, бетонный забор, перелезть и открыть ворота. А Мирон просто сказал «нет» и завис еще минут на десять в своих мыслях.

То есть мы создали новый вид разумных существ, более сильных и не обремененных задачей выживания, который может не подчиняться создателям. Суровин именно так ставил вопрос, и предлагал суррогатам ставить на шею кольца, позволяющие дистанционно ликвидировать вышедших из подчинения суррогатов. Филип Филиппыч с такой постановкой вопроса категорически был не согласен. Разбирались у генерала Серова, выяснилось, что в «Расе» научный корпус оставил для изучения двух суррогатов, у которых проблемы подчинения человеку «ярко выражены». То есть знали и молчали, и прятали от военных эту правду! А живым людям, между прочим, с этим «добром» в реальный мир выходить! При разборе Савва выдвинул версию: так как мы имеем дело не с искусственным интеллектом, а с несколько упрощенным человеческим, то могут проявляться баги, или психологические «якоря». Мирон в детстве видел, как с забора упал его сверстник и сломал ногу, и, хотя тот случай не вызвал какой-либо серьезной психологической травмы, у суррогата это проявилось в полном отказе исполнять приказ – перелазить через забор.

Серов в начале в буквальном смысле схватился за голову – ресурсов на суррогатов затрачено много, а польза оказалась под вопросом. Но по мере разбора и после показаний Саввы, решил проект «Раса» не приостанавливать для более глубокого изучения проблемы, в тоже время идея с кольцами на шею была одобрена. Одобрить-то, конечно, одобрили, только комплектов всего тридцать две штуки. И больше пока взять негде. Тогда ничего лучше не придумали, как «накинуть» Суровину проверку новых суррогатов перед отправкой на задание. Инструкцию с самыми частыми командами и приказами разработал Савва вместе с Иваном, а гарантий все равно никаких нет. Полный карт-бланш на усмотрение капитана Суровина: с декабря семеро из двухсот пятидесяти семи сурругатов не прошли проверку и были ликвидированы.

– Иван, приветствую. Гадкая погодка, – бодро поприветствовал Львовский и протянул руку. Сегодня на работу он выбрал светло-бежевый костюм с белой рубашкой, серым галстуком и мягкими, бежевыми мокасинами. При своих внушительных габаритах в светлом костюме он плыл по тестоватым коридорам Расы парящей над обыденностью тучкой.

– Гадкая, – помедлив, согласился Иван, пожал идеологическому противнику руку и спросил, – сколько сегодня в процессе?

– Трое. Все нормально, рабочий режим, – с улыбкой ответил Филип Филиппыч и загородил спиной коридор, в конце которого видна одна из капсул с суррогатом. Штампуют их пачками. Иван первое время не мог понять, смириться, осмыслить почему молодые, крепкие мужчины добровольно изъявляют желание поменять вид. Женщин пока в программу не берут, да и заявки всего две. Может быть, мало выжить при конце света, надо еще захотеть жить в начале нового времени. А что нам светит? Военная служба, холодный климат, радиационные осадки, от которых, странным образом, спасает приобретенная с вирусом купир панацея от онкологических болячек. Поиск добровольцев входит в его обязанности, которые он делегирует Борову и другим помощникам: они ездят или вызывают офицеров рот, взводов, отделений и водят в курс дела в общих чертах. Желательно найти такого кандидата, у которого нет и не предвидится семьи и желания жить, чтобы тоже не было. Они по своим подчиненным видят и знают их моральный дух. Далее среди добровольцев все несостоявшиеся самоубийцы. Это охотно идут в протокол и по статистике среди них самый большой процент удачного обращения. Третья полянка, где можно собрать ягодки, грибочки – сталкеры, они же наемники, они же грабители: иностранцы без визы. Их ловят и вместо затратных судов, тюрем, обменов везут в Расу. На них испытывают самые смелые, самые рискованные протоколы. И никогда потом не оставляют на службе. На них отрабатывают только выживаемость.

– Двухсотые есть?

– Никак нет, – по-военному ответил Львовский и, подумав, что это хорошая шутка, улыбнулся. Это хорошо, что нет: по такой погоде захоронить тела будет сложно, а морг у них только на одну «персону». Двухсотые у научного сектора случаются, когда им подбрасывают на опыты «просто путешествующих на свободных территориях иностранцев». Это так на допросе один из американцев заявил: гулял мол, заблудился. Оружие, чтобы от медведей отстреливаться. Все посмеялись и отправили его на опыты Филип Филиппычу. Бесчеловечно это всё, а куда деваться: времена такие настали, суровые: у научной службы есть «сырые» протоколы, которые нужно на ком-то испробовать, прежде чем пускать их в дело на своих.

– Быстро в гору идете, полковник. Поздравляю, поздравляю. Гена!, – крикнул Львовский. Из второй двери справа показалась голова лаборанта Гены в круглых, давно неподходящих очках, из-за чего он часто жмурился. Гена разглядел Суровина, молча всё понял, кивнул, забежал в свою «нору» и скоро появился оттуда с коробкой средних размеров.

– Ну что ж, голубчик. Разрешите поздравить не только на словах, но и чем-то существенным и приятным, – приятным басом сказал Львовский.

Гена подошел с коробкой к военным с постным лицом, какое у него бывает, когда его не по делу отвлекают от пробирок, и протянул Суровину. Суровин не взял. Не спешил брать, потому что его внутренне передернуло от «голубчика»: как питерский мебельщик он нутром догадывается, что профессора так называет либо коллег, либо булгаковских Шариковых и Швондеров. В коробке семь бутылок водки и что-то по закуске. В коридоре запахло жареной ветчиной. Это Виталя «чай» готовит. Щукин с жалостью посмотрел на отвергнутую коробку, а надо сказать, что он самый трезвый из непьющих, ему лучше по лесу с ружьем на недельку, но по такой погоде, да за полковника и помянуть погибших от атаки камней в Бредах, сами боги велели стопочку намахнуть. И для растирки тоже можно.

– Что-то не так? А…в порядке, водку сами готовили: спирт остался. Чистейшая!

Иван хотел было отказаться, а потом подумал и не хотя кивнул Щукину, разрешая взять подарок.

– К сожалению, присоединиться не могу. Желаю вам легкой службы, – откланялся Львовский и пошел по коридору и быстро свернул на лестницу. Гена тенью шмыгнул мыть пробирки.

– Напоить меня решил. Семь! Бутылок! Водки! Мне?! Поздравить с повышением! Филипп Филиппыч!, – подумал Иван, – а зачем? Что-то хочет провернуть под моим носом? Может быть, может быть. Дозорные, давясь слюной, провожали коробку взглядом и взглядом же просили Щукина поделиться, а тот не зная, как лягут карты, пожал плечами.

Административное здание ремонтировалось за год-два перед началом эпидемии, так что обстановка удовлетворительная, если не считать решеток на окнах особо ничего не напоминает о временах застройки. Виталя вышел из смежной комнаты в белом фартуке с шипящей на сковороде яичницей и ветчиной. На столе посредине кабинета стоят три дымящихся кружки с травяным чаем, нарезан хлеб, мягкий сыр.

– О! Ничего себе!, – прокомментировал он появление водки.

– Тебе сколько говорить про фартук. Ну смешно же: ты же офицер, а в фартучке бегаешь, – без злобы, по-доброму проворчал Щукин.

– Чтобы форму не замарать, – деловито парировал Виталя и поежился от залетевшего с открытой двери сырого сквозняка. Этот фартук тем дорог, что сшит самим Виталей. Об этом они узнали случайно и шутки по этому поводу улеглись и уже не интересны. Ну любит человек шить, что теперь звания его лишать.

На рабочем столе Ивана лежит распечатанная почта. Отхлебнув из кружки, он бегло ознакомился и тут же набрал Ярового:

– Алло.

– Иван, да, приветствую. Говорить долго не могу. Давай сразу к делу, – протараторил Жора.

– Прошу разрешения на обыск научного отдела.

– Основание?

– Предчувствие.

– Это не основание. Веди наблюдение. Иван, я сурриков тоже не люблю, адское отребье, поэтому тебя и поставил. Бди. Тебе разрешение не нужно, ты сам теперь разрешение, но людей без основания дергать не надо. Всё, днем наберу, – выпалил Яровой, и повесил трубку.

– Не основание, – подумал Иван и во время второго завтрака составил план действий.

– Из штаба приказ пришел: выделить одного офицера и десять солдат с мая по сентябрь в разведывательную группу. Может, Конюхова отдадим – он самый молодой.

– Одобряю, – прожевавшись, сказал Щукин, – харю за зиму отъел, с места не сдвинешь.

– А я Куприянова предлагаю. Ходит кислый из-за того, что выпить нечего. В леса, – аккуратно отпив, сказал Гофман и спрятал глаза в пол. Щукин с Иваном переглянулись:

– Он зимой воспалением…, – начал было Саня.

– Для легких полезен летний лесной воздух, – парировал Гофман и изящно поднял указательный палец к потолку.

– Не будь злопамятным. Это из-за того случая, когда на Новый год он по рубке орал, что немцы в городе?, – уточнил Иван и они с Щукиным переглянулись, не удержались, и подленько заржали, – свои корни надо помнить.

Виталя поднял удивленные глаза на вытянутом лице и то ли в шутку, то ли всерьез, черт его поймешь, сказал: – Вы чего мужики? Я на мелкую подлость честь русского офицера не променяю.

В дверь постучались. Суровин утер вызванную смехом скупую мужскую слезу. Вошла Юля – молоденькая помощница с кухни: – Здравствуйте, а я запах почувствовала. Кто думаю? Сказали бы, мы бы завтрак принесли.

– Да мы сами тут соорудили, – ответил Гофман.

– Давайте, я хоть посуду помою.

– Позже, Юля, позже, – велел Иван. И когда дверь закрылась, дал следующие указания: – Саня, ты сейчас иди к старшине четвертой смены, прикажешь: как смену сдаст, пусть двух-трех ребят берет и пьет. Отдашь ему три бутылки, и закуски по минимуму. Чтоб унесло. И чтоб громко «сидели». Потом обойдешь все посты, и прикажешь: из будок выходить по одному, вдвоем не появляться, но наблюдение вести самым пристальным образом. Виталя: спустишься в подвал, в наблюдательный пункт, врубишь шансон, будешь подпевать, имитировать застолье. Саня, как закончишь – к нему присоединишься.

– Любители шансона померли. Может, хоть рок, – внес здравое предложение Щукин.

– Мы для Львовского на низшей ступени…хочешь рок, ставь рок. Но чтоб слышно было. Задача ясна.

– Так точно, – сказал Гофман, – а что на счет Куприянова?

– Выполнять приказ, – отмахнулся Иван, – днем личные дела подниму, там решу.

Он размял затекшую шею и достал из сейфа табельное оружие Щукина, Гофмана и само собой своё. Дела начали делаться, «машина» завертелась: эти двое ушли, а Иван перед выходом взглянул на книжную полку: сегодня, наверное, не получится почитать, а это здорово отвлекает. В его подборке уставы, справочники, руководства по эксплуатации военной техники, психология, в том числе кризисная и нью-эйдж, управление персоналом, что уж нашлось по теме, «Искусство Войны» Сунь Цзы, художественная литература, мемуары и роман с красочной обложной и витиеватыми буквами «Мой прекрасный герцог». Последняя здесь была до эпидемии, имеется отметка местной библиотеки. Рука не поднимается выбросить: книга все-таки, силы, время, материалы потрачены. Суровин достал роман с полки и с запиской оставил Юле – пусть заберет, может им пригодится. Развлекут себя герцогом.

В притихшем коридоре только караульные с первой смены. Встали и отдали честь.

– Вольно, – проходя мимо сказал Иван, и по лестнице спустился в подвал. По гулкому коридору разнесся голос рядового Димы Королёва: – Закрой глаза! Сверни язык трубочкой.

Иван открыл массивную дверь и застал довольного Королёва за тестирование суррогата.

– Здраве желаю, товарищ полковник, – вытянулся Дима.

– Опять не по списку.

– Ээээ…здраве желаю, – повторился Королёв.

– Давно начал?

– Никак нет. Пять минут назад.

– Вольно. Принеси инструкцию.

В убранном помещении с крашеными стенами два узких окна. Из мебели старый, но еще вполне хороший кожаный диван и кресло. Перед ним журнальный столик из дерева местного мастера. Суровин сразу оценил работу и забрал себе. Одна стена закрыта стеллажами с глиняной посудой ручной работы. С улицы подвывает ветер, и настойчиво, но не громко стучится в окна. Настенные светильники мягким золотым светом делают это место если не уютным, то точно не казенным. Посреди помещения стоит Ван Гог. До протокола его звали Егор Купала. Новая жизнь – новое имя, такое чтобы выделялось среди обычных людей. Двадцать один год, среднее телосложение, физически развит, родители пропали без вести (в начале эпидемии отдыхали на морях), не женат, детей нет, из родственником только старшая сестра. В начале эпидемии учился в Уральском архитектурно-художественном университете на архитектора, или правильнее сказать начал учиться. ВанГог тощий и высокий, после протокола суррогаты теряет немного в весе, скоро доберет. Лицо породистое, глаза зеленые, высокий лоб нахмурился, напрягся с появлением Суровина, тонкие пальцы, подходящие для художника нервно сжались за спиной.

– Здравствуй ВанГог, – сказал Иван и напомнил, – руки.

– Здраве желаю, товарищ майор, – ответил суррогат, ориентируясь на погоны. Говорил он вдумчиво, не спеша. Его тестирование началось поздно в субботу, а вчера с ним не работали. Иван должен сам проверить каждого хотя бы по половине инструкции.

– Как спалось?, – спросил он усаживаясь на диван и тут же резко подавшись вперед и сверля новенького взглядом. С интеллигенцией могут быть трудности. С интеллигенцией всегда трудности.

– Хорошо. Профессор Львовский сказал, что со временем сон станет короче и не таким глубоким, а потом я могу не испытывать потребность во сне сутками. Нервная система суррогатов не перегружена, как у людей, нам не нужен длительный отдых. Буду как кошка, спать на ходу и всегда чуять мышь.

– Товарищ полковник, разрешите?, – и Королев подал папку с инструкциями и рисунками.

– Твои? – спросил Иван.

– Так точно, мои, – ответил ВанГог.

На рисунках простым карандашом ВанГог нарисовал несколько знаменитых зданий: колизей, Покровский собор, какая-то римская постройка с колоннами, просто горные пики в снегах.

– Хорошо рисуешь. Как считаешь, твоих знаний достаточно для проектирования жилых, гражданских зданий.

– При наличии экспертной проверки опытных коллег это возможно, я самостоятельно…осваивал, – с легкой грустью ответил ВанГог и таким же тоном добавил, – только сейчас никто не строит. Время разрушать.

– Он умеет сворачивать язык трубочкой, – заметил Королев и продемонстрировал, что тоже обладает этим навыком.

– Дурак ты, обратно тебя на стену отправлю, – по-доброму подумал Иван, еще повертел рисунки и спросил, – рядовой Королев, нужны добровольцы в охранные гарнизоны. Готов вернуться?

На лице Димы вздрогнула кислая улыбка, и он честно выложил: – Всегда готов, но, если можно, я бы здесь остался.

Помотало его после допросов, обвинений в неподчинении капитану Суровину, угрозы расстрела и двух месяцев на стене. Нет, нет, пока попридержу. Рано. В следующий раз, и вообще пора бы поднять вопрос: насколько необходимо срывать людей с секретного объекта. Иван открыл страницы с военными командами.

– Ты изучил первые три страницы?

– Да.

– Начнем. Я отдаю приказ, ты выполняешь. Смирно!

ВанГог выпрямился, руки вытянул по швам.

– Вольно!

– Направо!

– Налево!

– Ложись!

– По-пластунски вперед! Голову ниже.

– Встать.

– Десять отжиманий от пола.

– Встать!

– Двадцать отжиманий от стены.

– Вольно. Лазить по стенам умеешь?

– …да, если стена хотя бы шершавая или как в коридоре, с отделкой.

– По физиологии пройдемся, – перелистнул Иван, – как ощущения нового тела?

– Фантастические. Всё встало на свои места, мне не хочется ничего переделывать, сопротивляться, бояться, -туманно ответил суррогат, вызвав у Суровина легкий приступ тошноты. Поднадоели эти одухотворенные адепты неизвестно какого культа.

– А приказы выполнять хочется?

– Это долг. Я помню условия протокола.

Почти все суррогаты заявляют о гармонии, о тишине мыслей внутри себя, о том, что смотрят на себя со стороны и довольны изменениями. Профессор Паблутти считал, что человеческий разум есть производное человеческим телом от принятия сигнала из вне. Что это за сигнал стоило бы поразмыслить, порассуждать пока есть возможность параллельно почитать, что человечество на эту тему успело обдумать и озвучить. Суровин перерыл все возможные источники и прямо сказать – улов вышел скудным. Даже сторонники альтернативной истории такую теорию не рассматривали, они вообще в разум не лезли. Что касается крупных, научных проектов то после эпидемии восстановить эти исследования на текущий момент времени не представляется возможным. Сейчас все мысли заняты выживанием и единственная светлая реальность во всем этом водовороте: за западные границы можно не беспокоиться, там сейчас тихо: орды голодных камней застыли на руинах разбомбленного американцами Бундестага и Елисейского дворца. Европейская цивилизация рухнула таким образом, каким никто не предполагал и от этого ни тоски, ни радости, только спокойствие и тишина. В ней и подумаем.

По природе сигналы можно разделить на естественные и искусственные. Подразумевая Бога, Суровин подразумевает искусственную природу разума. В этом случае есть передатчик, есть приемщик сигнала. Сигнал передается осознанно, с примерно плюс-минус прогнозируемым результатом. Если что-то пошло не так, можно обвинить получателей, впаять им грехи, чувство вины и ожидание расплаты. Это в классической, церковной схеме, конечно, на сколько далекий от религии Суровин понимает эту схему и прямо скажет: замыслы создателя вполне могли разбиться о суровую причинно-следственную реальность, эксперимент пошел не по плану, расхождение оказалось сильным и тогда он отпустил своих созданий, мотивируя это свободой воли. Это как они с батей крепко поссорились перед его поступлением в колледж, и он рявкнул: «да делай ты что хочешь!». Суровин уже точно не помнит причину ссоры, оглядываясь назад надо отметить, что был он подростком туповатым, нагловатым насколько это приемлемо в этой возрастной группе, ну а отец хоть и не воспитывал его в полноценном режиме, занятый работой и новой семьей, все-таки не бросал и все содержание велось им исправно.

Если сигнал посылается целенаправленно, то думать дальше не о чем. А если сигнал имеет естественную причину? Какой естественный источник может быть у разума? У этого вопроса должен быть ответ или хотя бы предположение. И если Паблутти в своей теории прав, то решение это должно находиться на виду. На таком на виду, на котором его хорошо видно и, слышно, но немыслимо связать разум и явление. Когда впервые узнаешь, что Вселенная бесконечна и пытаешься это себе представить, то опыт мысленной визуализации может быть неприятен. Вот летишь среди звезд, летишь среди туманностей, пролетаешь черные дыры, но должен же уже быть конец, а его нет! Суровин так в детстве полночи голову ломал, пока наконец не заснул. Надо с чего-то начинать вертеть вопрос возможного естественного источника разума. Если говорить об естественном источнике, то это к неживой природе.

Взаимодействие систем живой природы и неживой. Первое, что приходит в голову это правила техники безопасности: что нужно делать, чтоб тебя током не «прогрело». Взаимодействие? Взаимодействие! Как и реанимация у медиков. Но электричество это так, мелочь по сравнению с самым немыслимым взаимодействием, имя которому «солнце». Солнце светит не для того, что людям дать тепло, чтоб растения росли, и лошади по полям скакали. Живая природа с позволения сказать побочный, незапланированный эффект солнца.

И когда на роль источника еще не было найдено кандидатов, он обратился к свойствам разума. Вполне себе решение через признаки найти источник – врачи обычно так и поступают, сначала жалобы, потом обследование и диагноз. Одно из свойств разума – динамичность. Люди не могут быть статичны в своей разумной деятельности. Это даже представить сложно: статичны в разумной деятельности только покойники, ну еще йоги хвастались. Кто их проверит. И самый последний калдырь куда-то движется в своем сознании. В социальном плане их ждет провал, если не считать Шнура, но поговорить за жизнь они любят. Люди думают также динамично, как расширяется Вселенная. Вселенная расширяется и вибрирует этим стремлением. Почему бы не назначить Большой взрыв, вернее ту энергию, которая вызвала этот взрыв одной из систем, образовавшей живую природу. И эта энергия вряд ли нас замечает, как и солнце. Оно есть и хватит с нее. Даже если бы солнце обладало сознанием, мы бы за разговором не встретились.

Если купир обладает другим разумом, то его сформировала Вселенная или то, что там существовало, до Большого взрыва. Купир стал стремительно развиваться только после внедрения в него систем искусственного интеллекта, по факту человеческих паттернов мышления с динамичностью. И тогда он взлетел.

Значит, до внедрения ИИ его разум не обладал динамичностью. Обладать не обладал, но шевелился. Амеры недавно прислали сообщение, в котором медицинское сообщество, естественно не мировое – такого в принципе не осталось, склоняется считать все вирусы порождением купира. По их версии – тот купир, что Паблутти нашел в пещерах Йеллоустоуна – это отдельно, а все остальные вирусы развились от изначального купира, который всегда был на Земле, с момента ее формирования. Ведь если вирус живет и размножается только в живой клетке, как-то он должен был возникнуть. Что-то должно было дать ему направление – как солнце людям. И если человеческий разум обладает динамичностью – расширяйся, то купировский динамичностью – внедряйся.

И наконец выдвинув хоть какую-то версию для себя Суровин успокоился, потому размышлять в таких масштабах все равно что представлять вселенную – чувствуешь ограниченность человеческого разума, да и практической пользы пока не предвидится.

В первые дни на новом месте службы он спрашивал себя: – Какого черта я на это согласился?!

Потому что в первые дни было тяжеловато видеть суррогатов в таком количестве и справляться с брезгливостью и отвращением к этим недолюдям. Яровой – мужик сговорчивый, рано или поздно посодействовал бы освобождению Королева и Снегиря от наказания. Но он согласился легко и дело тут не только в этих двух провинившихся. Вместе с настороженностью к суррогатам пришлось признать любопытство. Ни каждый день тебе предлагают интересный проект, а в мире постапокалипсиса скука как никогда скучна и однообразна. Еще он решился, потому что именно в суррогатах слабая, слабая надежда на восстановление страны в прежних масштабах, на возвращение в Питер, надежда на безопасность, надежда на восстановление и вполне себе практический результат – после того, как они отвоевали «Сатану», сами того не зная в тестовом режиме «откатали» взаимодействие суррогатов и людей, а потом и укомплектовали военные подразделения суррогатами потери от вылазок на отчужденные территории резко снизились. Гиркин своим протестом спас много жизней. Они спасли много жизней, они дали своим парням годное оружие. Это дорогого стоит. Тут не до качелей: хочу – не хочу. Надо!

Но об осторожности за всеми этими великими и благими целями забывать не стоит. Не стоит, а забывается. Суровин ни раз себя ловил на том, что дружески расположен к некоторым суррогатам, да потому что похожи они по поведению на большую, добрую и умную собаку, либо на беззлобных, толковых детей. Еще вот этот транслируемый ими вайб безмятежности, расслабленности, гармонии чертовски привлекает. Он стандартно спрашивает по опроснику:

– Ты жалеешь, что прошел протокол?

И все отвечают «нет, не жалею», а парочка так выдала «мне повезло». Желание испытать это состояние на себе накапливается вместе с интересом у всех, кто плотно связан с суррогатами. Его предшественник – начальник охраны «Расы» – Костылев Дмитрий Игнатьевич с новым именем «Буран» оставил семью, службу и недавно отбыл на границу в составе пограничного 477 батальона. Официально Костылев погиб при выполнении задания, семья получила похоронку. Так как пошел он в протокол в серьезном возрасте, тридцать семь лет, с широкой мордой и суровым взглядом, то примерно в этом диапазоне, хвала богам, и остался. Невозможно было бы слушать от него какое-нибудь подобное лепетание.

На сегодняшний день главной проблемой суррогатов является возможное истощение. Суррогаты – новый, искусственно выведенный вид разумных существ. Срок их жизни неизвестен. Если каменная часть не нуждается в привычной для человека пищи, оболочку и живой мозг поддерживать надо: кроме крови им «капают» глюкозу. Савва и Филипп Филиппович осторожно высказали предположение, что рано или поздно недостаточное питание отразится на сохранившейся человеческой оболочке. Другими словами, кожа и мышцы слезут с каменного каркаса. В этом случае – увы – пострадают глаза, а без них никак нельзя нести службу. Без глаз практическое использование суррогатов станет невозможным. Это уже пусть Львовский дорабатывает, а им остается следить за каждой партией. Суровин отозвал со службы «старых», первых суррогатов в интервале полгода и они постоянно находятся в Расе для наблюдений. Если начнется истощение нужно знать, как оно будет происходить, можно ли будет его остановить и сохранят ли при этом суррогаты свой мирный настрой, благоразумие и подчинение людям.

– Встань на носочки. На пятки. Сними обувь. Одень обувь.

Из коридора, со стороны пункта наблюдения донеслось: – Город-сказка, город-мечта, попадая в его сети, пропадаешь навсегда…, – а по коридору кто-то быстро шел. Дверь распахнулась, появился взволнованный Щукин и с ходу выпалил:

– Света звонила, говорит Джеки не может до тебя дозвониться. Аня пропала!

– … в них женщины проносятся с горящими глазами, холодными сердцами, золотыми волосами…, – орало из коридора.

– Какая Аня?, – спросил Иван, вспоминая всех соседок с этим именем.

– Твоя Аня. Суровина!