Читать книгу Золотой миллиард 2 - Алиса Кортно - Страница 12

19 июня 2041 (среда)

– Опять, – удивленно подумала Джеки и изящно приподняла бровь.

– Две дозы, – уверенно добавила Лика.

– Ей виднее, надо записать признаки и дозировку, – снова подумала Джеки Санрайз, нашла нужный препарат, шприц многократного использования, который они прокипятили вчера днем, и вколола корове препарат «427».

– Хорошо, – сухо констатировала ветеринар Лика Герасимова и довольно оглядела стойло для коров – длинное, как бесконечный коридор. Чистые, сытые коровы готовы к дойке. Пахло, как пахнет в чистом коровнике с чистыми коровами, в котором нет и не предвидится кондиционера. Мужчина, которого все звали «Михалыч» – ни имени, ни фамилии не употреблялись, поэтому неизвестны Джеки, и, признаться, желания узнать у нее нет, чистил стойло в дальнем углу коровника. Михалыч – сухонький мужичок со злыми на жизнь глазами делал свою работу исправно, а вечером рассказывал, как на нем всё тут держится и без него «бабы эти с коровами загнутся».

Михалыч, как все в этом хозяйстве не очень общителен и завести разговор можно, только если самой начать этот разговор, на вопросы отвечает односложно, а то и делает вид, что не услышал и пожимает плечами. Разговорить его может только алкоголь и тогда его не заткнуть, тогда он говорит без умолку, поджаривая мозги невольных свидетелей своим ораторским поносом. Вероятно, у него легкая умственная отсталость, связанная с его прошлым богатым опытом употребления алкоголя, но работник исполнительный, за коровником следит хорошо.

Новая работа Джеки в целом не нравится. Когда-то давно, в прошлой докупировской жизни она сочла бы ее возможной, только если б жить стало бы не на что. А сейчас просто «не моё», «не моё и всё тут», а выработать обязательные трудочасы нужно. Это Джеки сама решила, что нужно. В душе она понимает, что если уж совсем никак, то достаточно попросить мужа и работа испарится позапрошлым кошмарным сном. Уже два месяца она тут обитает с непонятным списком обязанностей, из которых воткнуть корове укол – самый пик умственной работы.

Стыдно сказать, вытащив из памяти призыв вроде «если жизнь подкинула лимоны, сделай из них лимонад» она решила отработать эту работу хотя бы год. Этого достаточно для получения опыта в качестве ветеринара, а там уже можно будет подумать. А пока повязать на «не моё бантик» и искать плюсы. Она старательно «повязывала бантики и искала плюсы». Сначала она пыталась подружиться с ветеринаром – с единственным, поэтому главным ветеринаром хозяйства. Лике чуть за тридцать, смешная рыжая челка, у нее симпатичные щеки беременной женщины и легкий нрав, только дружить Лика не хотела. Ее интересы вращаются вокруг семьи – у нее муж-инвалид колясочник, две дочки и скоро будет третий ребенок, а еще у нее половина города родни и знакомых. Лика сама решила, что близкое знакомство с сосланной к ней иностранкой лишнее в ее жизни и в свободное время предпочитала висеть на телефоне или смотреть в записи турецкий сериал на том же телефоне. Лика на последнем месяце беременности. Красивая женщина, аккуратная, собранная. Немного располнела, но судя по ее живости, после родов быстро придет в форму.

С Михалыч дружить уже не хотела сама Джеки. Остальные в хозяйстве держались отстраненно, чувствуя видовой барьер, какой бывает между «белочками» и «курочками».

Ее маленький магазинчик дорогой муж закрыл на неопределенный срок. Самый большой плюс новой работы – то, что она из разряда «не бей лежачего». Работы немного. Принимать роды у коров и прочие чисто ветеринарские обязанности выпадают не часто. Лика составила таблицу, что колоть и добавлять в корм, если надои уменьшились, животное заболело, получило травму и все, можно пойти в маленькую каморку в административном пристрое к коровнику и делать, что душе твоей угодно. Душе угодно получить опыт – и она закачала книги по ветеринарии и слушает их.

Важной информацией – назначение препаратов, Лика не делится, приходится самой находить и изучать. Судя по всему, она ревнует к профессии и собирается вернуться через полгода после родов, оставив ребенка на мужа. Тому ноги камни отбили, еле ходит: мужественно занимается подсобным хозяйством, заботится о старших дочках. Собственно, это почти всё, что она знает о Лике, проработав с ней два месяца.

Утром они обходили хозяйство, стерилизовали шприцы, а после обеда Лика отдыхала на диванчике в лаборатории, спасаясь от жары и отеков. Предоставленная сама себе Джеки засаживалась за книгами или бродила поблизости, или смотрела кино, а иногда от скуки помогала дояркам. Так как горючее экономят, забирает и развозит их по домам не отдельный транспорт, а автобус с соседней лесопилки. Месяц назад произошел неприятный инцидент. Новый водитель забыл заехать в их хозяйство, Михалыч с доярками ушли пешком – хозяйство «Свежесть» находится в шести километрах от Градоуральска. Звали ее с собой, но она решила дождаться автобус.

По хорошей грунтовой дороге, на перекрестке машины сразу въезжают в Ленинский район Градоуральска. Лики в тот день не было. И вот Джеки осталась одна ждать автобус, а он не приехал. Она долго стояла у дороги, как свечерело набрала мужа, потом Щукина и Гофмана и у всех был выключен телефон. В ней сработало ненужное, мнимое благородство под названием «ну что я буду людей нагружать своими проблемами» и больше никому из знакомых она звонить не стала, надеясь, что как часто бывает, Иван позвонит. Но он не позвонил. В то время он был далеко от Градоуральска и все, кто с ним был, должны были выключить телефоны.

Такая история. Когда спустились сумерки, она поняла, что сейчас и идти поздно и в полном одиночестве, если не считать коров, осталась ночевать в лаборатории. Помня все инструкции Ивана, она выключила везде свет и забралась с господином Макаровым в шкаф. Было жутко неудобно, но хуже всего оказался копившийся с каждым вдохом страх. Тишина, ночь, напряжение. Та же тишина, что пугала ее, в конце концов, убаюкала. Она проснулась от звука шагов: кто-то прошелся рядом с лабораторией. И снова тишина. После неприятного пробуждения, она сидела в шкафу до приезда ранним утром мужа, и он не нашел следов присутствия ни камней, ни людей. На записях камеры тоже чисто. Может, оно и почудилось от страха, но оставило неизгладимое впечатление.

Лика повязала на волосы платок, свернув его косынкой, переобулась в резиновые сапожки и взяла трехлитровое красное ведро и неожиданно предложила: – Пойдешь со мной за земляникой?, – и заговорчески подмигнула.

У Джеки глаза округлились от смеси ужаса и возмущения. Как говорят в России: суровость российских законов компенсируется необязательностью их исполнения. А потому что не хочется, или сильно хочется, а это – беременная женщина, у нее гормоны. И ведь умная, образованная женщина, все понимает. А еще лето: лето в краю, где по полгода зима по определению воспринимается безопасным. Лика ответила на ее удивленный взгляд: – Ну как хочешь, трусиха. Наши ходили и всё нормально, – и пошла в сторону выхода.

– Ты с ума сошла? Нельзя выходить! Нельзя есть «дикую» еду. Везде купировская паутина, – высказалась Джеки.

– Пооока , – с иронией бросила Лика.

– Что это? Что это? Что делать?, – сумбурно подумала синеглазка, похлопала ресницами и быстро пошла собираться. Она положила в рюкзак господина Макарова, бутылочку с водой, скальпель, который нашла в квартире-магазине и носила вместо ножа. Мужские ножи и кинжалы кажутся ей громоздкими, неудобными, в женской руке, по крайней мере, в маленькой руке Джеки, нож вряд ли нанесет противнику серьезный урон. А вот скальпель другое дело! Быстрый, точный удар по глазам или пах и какой-никакой урон обеспечен, особенно если знаком с анатомией.

Фермерское хозяйство входит в относительно безопасные территории Уральской республики. Если не считать купировской паутины и «пробок», это когда на поле или в лесу или даже посреди городской улицы появляется каменный круг или шестиугольник с ровными линиями, в диаметре не более метра и в глубину не более десяти сантиметров, то других проявлений купира пока не наблюдается. «Пробки» не дают ничему расти и выглядит это маленькое, пакостное проявление вируса бессильной злобой.

– Что еще?, – подумала Джеки и последним бросила в рюкзак телефон и выбежала на улицу, где быстро догнала идущую вперевалочку под тяжестью ценного груза Лику.

– Пойду с тобой, – сказала она. Лика кивнула и окатила ее одобрительным взглядом. Ей хотелось ягод, и пройтись. Как часто бывало, завернувшись в свои мысли, она на ходу поглаживала верхушки разнотравья, вдыхала прогретый летним дневным солнцем после ночного дождя, пропитанный ароматами цветов и трав воздух Лика даже не подозревала, как сейчас красива ее умиротворенностью. Джеки всматривалась вдаль и одиноко растущие деревья – не спрятался ли там кто-нибудь? Теплый ветерок успокаивал ее: говоря: посмотри, какой прекрасный день: светит солнце, синее небо клубится белыми облаками, луг полон красок. Наслаждайся этим днем, сохрани его в памяти на долгие зимние вечера. И когда они подошли к заросшему земляникой пригорку в тени трех берез, она немного успокоилась: совсем рядом фермерское хозяйство, в рюкзаке оружие, местность открытая и хорошо просматривается. Лика что-то напевала под нос, замолкая, когда сладкая ягода отправлялась ей в рот. Обходя деревья, Джеки не увидела ни одной поблескивающей на солнце паутины, но на всякий случай напомнила: – Проверяй ягоды.

– Каждую смотрю. Собери себе тоже.

От этой мысли Джеки поежилась и с опаской посмотрела на землянику: на ни в чем не повинную и не желавшую никому вреда безобидную ягодку. Раздавила одну, осмотрела и, сначала попробовала сок, потом съела всю, почувствовав себя экстремалкой, она и в детстве любила острые ощущения, поэтому съела еще несколько ягод, чувствуя, как подлетает адреналин, и пошла собирать букет цветок для дома, пока Лика наполняла ведро. Каждую надоенную партию молока они проверяют на наличие паутины с помощью синего красителя «Паук». Если окрасится – всю партию бракуют, если нет – можно отправлять потребителю. За два месяца они пока не забраковали ни одной партии.

– У Насти коза сожрала паутину и ничего. Я думаю, Серов перестраховывается. Где-то с кем-то что-то было, а у Насти коза жива. Вот так, – подала голос Лика.

– Странно, но по телевизору говорят паутина прорастает в человеке и убивает его. Жутко всё это. Я, пожалуй, больше не буду есть, и ты бы не рисковала, в твоем-то положении, – мягко ответила гражданка соединенных штатов. Ей нравится Лика, она раньше не предлагала что-то сделать вместе и не хотелось спугнуть это приятное ненавязчивое общение.

– У тебя хороший муж, – вдруг сказала Лика, улыбнулась, закинула горсть земляники в рот и зажмурилась от удовольствия, – герой. Вы разные. Все говорят.

– …, – не нашлась, что ответить Джеки.

– Извини, не люблю сплетни. Но вы, правда, смотритесь как из разного теста. И хорошо смотритесь. Он большой, подвижный, не то, чтобы страшный – на любителя, ты маленькая, спокойная, хорошенькая, как куколка. Надеюсь, после родов похудеть. Скорей бы уже! Вот эти последние два месяца самые тяжелые.

Джеки отмахнулась от кого-то мелкого и жужжавшего, и с улыбкой сказала: – В мире пост апокалипсисе есть один плюс: о фигуре можно не переживать. Хлеба мало, толстеть не с чего.

– Знаешь. Меня несколько человек просили спросить: ты не знаешь, чего это ваши к нам пожаловали и сидят, не улетают. Может, они придумали, как избавиться от купир?

– Было бы здорово. Если б придумали. Да. Но я обычный человек, мне не расскажут.

– Все хотят надежды…, – задумчиво сказала Лика, – хочу, чтобы мои дети жили в прежнем мире. Хоть бы.

– Надежда всегда есть, – неуверенно отозвалась Джеки и с теплотой посмотрела на Лику. Да, когда она похудеет после родов, особенно ярко проявится ее утонченная красота, даже аристократичность. И девочки у нее красивые, в лаборатории, на полке стоит их фотография в рамке, и этот ребенок будет такой же: хорошенький, с рыжинкой в волосах.

– Тихо, – вскрикнула Лика, – не оборачивайся. Сзади кто-то есть в траве. Медленно достань оружие, но я думаю, это – заяц. Достань на всякий случай.

Джеки отложила букет, сняла рюкзак, так чтобы ее действия выглядели естественными, и достала господина Макарова и только тогда обернулась, и они обе всматривались в поле. Он выскочил неожиданно. Джеки вздрогнула, Лика рассмеялась, заяц драпанул в сторону.

– Пошли. Пока тебя удар не хватил, – рассмеялась Лика, и они отправились обратно каждый со своей добычей. Джеки хотелось еще поговорить, наладить контакт – пусть и звучит суховато.

– Сильно испугалась, когда ночевала одна?, – спросила она и подала ей ведро. Там совсем на дне болтались ягоды и Джеки взяла эту врученную обязанность, как возьмет любой нормальный человек у беременной женщины на последнем месяце.

– Приятного мало. Михалыч тогда матерился: говорил надо было с нами идти. Надо было его послушать.

– Ааааа, этот. В следующий раз лучше иди со всеми, а так не обращай внимания – он безобидный. Поворчит и сделает как надо.

– Откуда ты? Всегда здесь жила?

– Нет. Я с Рязани. Где мой первый муж не знаю. Не знаю, – в голосе проскользнула горечь, и Джеки подумала, что скорей всего старшая девочка прибыла на Урал с матерью, а младшая родилась здесь, уже от второго мужа. Это, в общем-то, просто догадка и не так уж важно.

– А кем ты работала с Рязани.

– В Рязани, – поправила Лика, – ветеринаром и работала: с кошками и собаками, еще голубей дети таскали. А ты?

– Я толком и поработать не успела. В Европе мне нравилось, хотя жить я бы там не осталась. Подожди, вот эти синенькие соберу. Васильки?

– Да, догоняй, – сказала Лика и пошла вперед. Ей не хотелось стоять на солнце, к тому ей стало не очень хорошо от жары и хотелось быстрей вернуться.

– Да, да, я быстро, – сказала Джеки, сорвалась три цветка для своего пышного букета и когда вышла на тропинку, увидела, что Лика остановилась и когда она приблизилась, Лика обернулась и по лицу стало ясно, что ей плохо.

– Черт, – сказала она и схватилась за горло.

– Нет, нет. Нет!, – в отчаянии воскликнула Джеки.

– Тихо, тихо…, – Лика села на тропинку и, хватая ртом воздух, прохрипела, – ты должна…достать…сечение…обещай…аааахххыыы, – из ее горла вырывались страшные хрипы удушья, она скоро перестала думать о ком-то другом, кроме себя. Корчилась и крутилась в приступе удушья, и это было так неожиданно, так страшно и несправедливо, что Джеки тоже вела себя далеко не как человек, сдавший почти все экзамены на анестезиолога. Бедный ребенок от нехватки кислорода колотил ручками и ножками: на животе видно и пяточки, и кулачки.

Паутина попала в тело Лики. От этого нет спасения: попав в ротовую полость мельчайшие частицы паутины попадают в носовую полость, оттуда опускаются в легкие и начинают бурно разрастаться, вызывая стремительно развивающееся удушье. Они еще в желудке разрастаются, но человеку не грозит умереть от проблем с этим органом, потому что он задохнется. Случаев было немного, вероятно, из-за мер профилактики. А вот Лика умерла. Эти минуты бессилия Джеки плакала и пыталась удержать ее на спине. А она умерла. Последний раз дернулась, и затихла, открытыми глазами глядя в синее небо с белыми облачками. Живот ходил ходуном. Он там тоже скоро погибнет. Маленький. Джеки размазала по лицу слезы, глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Достала скальпель…надо ли говорить, что кесарево сечение она никогда не делала. Первый надрез вышел недостаточно глубоким, и тогда она едва удерживая скальпель перемазанными в кроки руками, резанула глубже и схватила ребенка за ножку, потянула, ухватилась за вторую ножку. Амниотическая жидкость, кровь, все скользит. А паутина ползет, через желудок попадет в кровь, потом в плаценту. Не жилец. Джеки достала его. Мальчик. И он заплакал. Так пока все нормально, как должно быть. Она перерезала пуповину и сняла с головы Лики косынку, извинилась за это и положила мальчика на косынку – первую пеленку. Может и последнюю. Без особой надежды она ждала. Ребенок ждать не хотел и кричал, и не дождавшись груди замолк и обиженно всхлипнул. Хорошенький. Сколько времени прошло? Надо считать. Она дотошно отсчитала десять минут. Живой. Живой! И она его спасла! От сильных эмоций она и плакала, и смеялась. Живой! Он будет жить! А зачем младенец отцу-инвилиду, в которого уже есть два ребенка? Хороший ребенок с хорошими генами, здоровенький, такое пережил.

Эххх, ей бы взять и позвонить Суровину. Взять и позвонить и всё бы сложилось по-другому. Вспоминая всё, что знает о младенцах, она запеленала его, закинула рюкзак за спину и понесла в город. Ребенка надо чем-то покормить. А у нее дома сухое молоко. Ну, конечно, сухое молоко. Чем же еще в такое время накормить младенца! Значит, надо идти домой, автобус только через пять часов приедет. Она несла его мокрого и славного, и такого сладенького, вокруг него всё светилось, как в кино. За какие-то буквально минуты ее жизнь кардинально изменилась, от пережитого ужаса сознание защитилось весьма специфическим способом – оно сделало ее матерью новорожденного ребенка. И как могло быть по-другому она и сказать бы не смогла.

Она вышла на дорогу и уже не смотрела по сторонам и никого не боялась – только на него, на серенькие глаза – скоро изменят цвет, будут синими, как у матери, губы, носик, щечки и в ней просыпалось что-то совершенно невероятно-теплое и мощное, и хотелось смотреть на него, и гладить. Она шла по дороге, заплаканная с улыбкой на лице, с ребенком на руках, вся в крови и никого не встретила до самого города. Ей представлялось, как сильно обрадуется Аня, оттого что стала старшей сестрой, Иван, наверное, тоже обрадуется, но он постоянно занят. Позже с ним будет играть, когда она его выкормит, вынянчит, когда насладится всеми этими сладкими моментами, которые так страстно желала, она сошьет ему костюмчик для охоты, они с отцом вместе будут заниматься мужскими делами.

Середина дня. Рабочий полдень, кто бы и рад слоняться в такой денек, да работа. Только всякого рода бездельники, вроде Робби Уильямса могут позволить себе размеренной походкой дойти до магазина. Почти как турист. Только Робби не турист, здесь обосновался – на втором этаже по соседству с Суровиным ждать знак. На эту упертость «плюнули» и свои, и местные: блаженные везде есть: живет и живет, есть, главное, не просит. В магазин ходит исключительно пообщаться с Галиной Михайловной – она одна из немногих, кто тут знает английский и еще слушает его.

Галина Михайловна когда-то учила детей английскому в школе, сейчас это лишний предмет. Возможность попрактиковаться считает маленькой радостью, разбавляющей ясные, солнечные будни. Женщина она с огоньком, глаза светятся. Стараясь не быть назойливым, Робби приходит и что-нибудь рассказывает о нравах, быте, политике в Америке и сам расспрашивает о местных правилах: что здесь как устроено, что можно, что сочтут оскорблением. Один раз он нарвался на неприятности: попытался успокоить двух громко спорящих мужчин на улице: показал им карточный фокус, а потом как заговорил на английском, они про свою ссору забыли, обвинили Робби в шпионаже и чуть было не побили. Да, клянусь, честнейшая история!

Есть люди, с которыми часто случаются глупейшие истории, потому что они не стараются избегать глупейших ситуаций. Тут, пожалуй, хватает и первого, и второго: миролюбивый Робби не вписывается в взвинченное смертельной угрозой общество могучего Урала и сам это понимает.

Но не уезжает. Сам не знает, чего ждет: Суровин хоть и отрицает встречу с душой мира, иногда довольно странно выражается, будто намекает. Не отпускает Робби, держит под наблюдением. И так как контактер с душой мира хоть и доказал свои некоторые необычные навыки, как их можно использовать не понятно никому. Генерал Лоутон с легкостью отпустил его, с такой легкость, что можно сказать избавился. Порой забывая побриться и погладить одежду, он выглядит не совсем благополучно и только ясный ум, и стройная речь говорит о том, что ментальное здоровье в порядке. А домой ему хочется. Очень хочется: и к семье, работе, к друзьям и стране. Если б не надо было всё это спасать, он бы давно уехал. Суровин снится ему. Много-много дежавю, как он встречает его на следующий день, как жмет руку или предлагает поужинать с его семьей, даже отрывки разговоров. Что-то связано с ним очень важно для души мира. Купир все больше захватывает Йеллоустоун, температура там держится стабильно низкой на уровне минус тридцать-тридцать пять градусов по Цельсию. Да и как он может вернуться ни с чем, когда некоторые люди поверили в него. Он дал надежду. Стыдно возвращаться ни с чем.

В этот день Робби в хорошем настроении брел по свежим улицам, буквально вчера вымытых дождем, к любезной Галине Михайловне и когда добрел, увидел табличку: принимаю товар. Он не понимал, что там написано и воспользовался переводчиком, и чтобы «убить» полчаса решил прогуляться до перекрестка. Пустые улицы сильно напоминали улицы в его городке, так что в этом ничего непривычного, даже наоборот – совсем привычно. Он первым и увидел Джеки Санрайз в ужасном, как ему показалось, состоянии. Она была испачкана в крови. И ребенок откуда-то взялся.

Она счастливо болтала на смеси русского и английского, что теперь у нее есть ребенок и что его мать умерла. «При родах». Так понял Робби и пришел в ужас, потому что не поверил. Многие знали, как она хотела ребенка и закралась мысль, что произошло что-то не совсем законное. От всего вида Джеки исходило что-то смахивающее на помешательство. Он представил, как его бедную соотечественницу будут судить в этой стране, где не любят американцев. Сможет ли она рассчитывать на честное расследование и не будут ли к ней предвзяты?

Робин вовсе не хотел скрывать преступление, если оно, конечно, имело место быть. Он думал о справедливости для своей соотечественнице и поэтому позвонил Лоутону, обрисовал ситуацию и попросил предоставить Джеки укрытие, пока ситуация не прояснится. Генерал Лоутон отреагировал быстро. Возле магазина их забрали на любезно предоставленной генералом Серовым гостям Ниве. Джеки села, думая, что их отвезут домой. Куда же их еще везти. Поглощенная свалившимся на ее голову материнским счастьем за счет чужого несчастья, она видела и слышала только то, что хотела видеть и слышать: поливала губы новорожденного водой, чтоб не допустить обезвоживания и представляла, как будет первый раз кормить и купать. И опять не позвонила Суровину. А в военном представительстве США на территории Урала, располагавшемся в бывшем ДК Екатеринбурга телефон у нее забрали, выслушали, взяли ребенка на осмотр врача и больше не вернули. Больше она его никогда не видела.

После допроса ее не слушали, не слышали, ничего не обещали, отказали в звонке мужа, что-то вкололи и экстренно отправили самолетом домой, в Америку. Еще и Робби хотели забрать, но не так чтобы уж сильно хотели – предложили ждущему в коридору, бывшему учителю вернуться домой и на отказ, просто оставили в покое и заверили, что позаботятся о «миссис Суровиной».

Лоутон прокашлялся от схваченного насморка и левой рукой потер покрасневшие глаза. Так и левшой можно стать. А потом осторожно пошевелил правой рукой. Болит. Но уже лучше, лучше, придет время и совсем заживет.

– Думаете, она говорит правду?, – спросил его после допроса капитан Стоун, высокий, вспотевший от жары. И почему в этих ДэКа не ставили кондиционеры? Мозги плавятся.

– Не могу сказать точно. У меня не сложилось однозначного мнения. Нужно вскрытие погибшей женщины. Если она вообще погибла. Вполне может быть, ребенка Джеки просто украла. Поехала она, не в себе. Дома ее подлечат.

– Я только не пойму, зачем вы отправили ее в штаты. Нам-то какое дело. Сейчас не до этих игр. Генерал Серов может попросить нас покинуть Урал.

– Вряд ли. Она – гражданка США, документ с подписью…сделай копию и вышли в штаб Серову, чтобы видели: все добровольно.

В дверь постучались. Вошел Мага и сказал:

– Да, – крикнул Лоутон.

Вошел Мага и сказал:

– Генерал Лоутон, в представительство прибыли эсэровцы: разыскивают пропавшую Джеки Санрайз и новорожденного, предположительно мужского пола в связи со смертью Лики Герасимовой.

Лоутон качнул головой: – Все-таки …отдайте им копию показаний Джеки Санрайз и ребенка. Нам чужого не надо. Долго ли он проживет после рождения от зараженной матери? История про русского мертвого младенца – это не та история, которая нам нужна. От нее попахивает. Нам нужна история сбежавшей американской жены от русского мужа-полковника. Само собой – тирана и деспота. Это интересней!, – и рассмеялся, – Если захотят со мной поговорить, пусть подождут и позовите переводчика. Хотя…подожди, – Стивен Лоутон встал с еле живого, но пока живого СССРовского стула, который никогда бы и не «подумал», что на нем будет сидеть задница американского генерала, найденного в подсобке и используемого последние годы только для спектаклей, прошелся до огромного, открытого окна, выглянул на улицу. Перед ДК стояли два детища автоваза. Какое искушение: сказать, что отдаст ребенка только Суровину! Очень хочется посмотреть на этого самонадеянного болвана, когда спадет вся дерзость. А и не надо условий: будем действовать в рамках соглашений: сам придет, обязательно придет за объяснениями: ни шапка же пропала: жена.

– Да, всё в силе. Свободен, – сказал Лоутон и когда дверь за Магацюком закрылась, Стоун понизив голос, сказал, будто прочитав его мысли: – Не время для мести. Развернуть самолет?

– Спятил?!, – огрызнулся Лоутон, закрыл окно и спокойно, даже миролюбиво добавил, – месть – всего лишь маленький бонус. Нам как никогда сейчас нужен мир. А некоторые люди не хотят объединить силы оставшегося, повторю: оставшегося, выжившего человечества! Позавчера Серов чуть было не согласился передать нам десять суррогатов – согласие было в его глазах, разговор с Суровиным – и снова нет! Потом! Позже! Снова одни обещания.

– Если б мы помогли замять дело, возможно, это бы сломило предвзятость полковника.

– Возможно – слишком мало. Нет у нас времени на уговоры: либо он быстро принимает предложение и с дочерью летит в штаты к жене следующим самолетом, либо теряет всё. После бегства жены его должны снять, а мы подыграем. Понимаешь? В личной беседе тонкий намек. Для нашего тайного агента не жалко и самолет до штатов отправить.

– Не поверят. Нет, и не было возможности для передачи информации, – сказал Стоун, потерев вспотевшую шею.

– Не важно. С нас спроса нет, а посеянное сомнение будет расти. Он утратит своё влияние на Серова – это вопрос решенный. Достань-ка коньяк: надо отметить. Судьба нам благоволит! Кто бы мог предвидеть такой поворот дел.