Читать книгу Золотой миллиард 2 - Алиса Кортно - Страница 8

– Давай к сути. Я с похорон: не до загадок, – ответил Суровин.

– Американцы прилетели. Говорят, к «цветочкам» не имеют отношения. У китайцев такая же рассада выросла, и у японцев, у австралийцев кенгуру дохнут пачками. Но самый вынос это – Йеллоустоун, смена всех земных биосистем. А ты знаешь, Вань, почему оно ползет оттуда?

– Профессор Паблутти использовал вирус, найденный в трупах медведей, погибших в девяносто восьмом году в парке Йеллоустоун. Десяток гризли погибли по неизвестным причинам. Дело не имело большой огласки, а после проведенных исследований, безопасный для людей вирус находился в хранилищах Пентагона. Паблутти получил к нему доступ и по итогам экспериментов не только изменил, но и подключил к станциям. Таким образом, дав доступ к человеческим паттернам мышления, также он брал дополнительные партии непосредственно из пещер. Вирус оказался…

– Всё. Да. Всё так. Они сейчас к тебе прилетят, позаботься об их безопасности, так структурно выполняй обязанности, тебе особо говорить с ними не надо, там есть кому поговорить – люди надежные, – начал спешить Жора.

– Серов решил принять предложение о сотрудничестве от американской стороны, – понял Суровин и не сказать, что это стало большой неожиданностью, а вслух спросил, – фото есть?

Яровой помолчал и, понизив голос, извиняющимся тоном сказал: – Тайна ведь.

– Ну хоть одну. Все равно никто не поверит.

Не дав ответа, Яровой театрально вздохнул. Таким вздохом обычно отказывают, когда нецензурно выражаться стесняются и прервал разговор. Но одно фото отправил. На фото горная долина сплошь покрыта фиолетово-синим цветом, с таким каменным отливом, что можно подумать, что это и не живые растения, а изделия из камня. Они застилают почву, как почвокровники, не оставляя не сантиметра свободным. Совершенно неземная красота. Вдалеке видны привычные глазу верхушки земных, отступающих лесов. Еще слева на фото немного видно озеро с фиолетовым дном. Сеятель полностью застелил его своими растениями, с легкостью заняв и эту природную нишу. Буйство красок чужого мира. А еще перед озером, с правого края растет нечто фиолетово-бурое. Иван пригляделся и глазам своим не поверил. Это часть, строящегося шестиугольника, а вот строителей на фото не видно. Купир основательно обустраивается на Земле, двигая хозяев к выходу.

– Могу быть свободен?, – спросил Джек.

– Нет, не получается. Скоро нагрянут твои бывшие соотечественники. Возможно, потребуется переводчик. Иди, поспи, я останусь у станции.

Джек вроде как обрадовался скорой встречи с бывшими соотечественниками, но не очень сильно, потому что устал, неопределенно пожал плечами, подхватил куртку, и улегся в повалку с остальными на голом полу, подложив под голову куртку, и быстро уснул.

Знания английского у Ивана переросли уровень «собаки», когда понимаешь, но сказать не можешь. Он периодически тренируется на Джеки – с мотивацией из разряда «на всякий случай» и «тупею, надо нагрузить мозг», тем более в прямой доступности носитель языка. Теперь он отвечает на вопросы, строит простые предложения. Сначала, наверняка, забавно было слушать его английский с деревянным акцентом, Джеки похихикивала, а потом перестала. Но это не говорит об успехах: то ли привыкла, то ли похвалить забыла. К тому же есть вероятность, что он поймет английский только в озвучке жены, которая специально говорит медленней, чем американцы «шпарят» между собой при обычном общении.

– И что делать? Есть варианты?, – написал Суровин Яровому.

– Да хрен его знает, – коротко ответил Жора.

Через два часа от него пришла шифровка: завтра к десяти утра полковнику Суровину явиться в штаб, и как раз в этот момент к Исте подлетали два «Крокодила», а в каморку, постучавшись, вошел старшина Гречишников – лысый мужичок с хитрыми глазами лиса. Вот вроде просто вошел, докладывает, что людей кормить надо, а глазами по комнатке зырк-зырк: что тут плохо лежит?

– А что это я про «накормить людей» не подумал. Может, потому что самому есть не хочется, и спать совсем не хочется, – подумал Суровин и спросил, – вам с собой сух паек не выдавали?

– Никак нет, – ответил Гречишников.

– Принял. Свободен. Разберусь.

Немного поразмыслив, Иван решил, что звонить на похороны – не очень-то уместно, и отправил Юдина Костю с запиской к Подбережному: так и так, местная администрация должна обеспечить два взвода до пяти часов сух пайком, а на ближайшие двое суток – горячим питанием трижды в день. И только Костик отбыл с посланием к градоначальнику, как на дороге появились его правая и левая «рука» – Щукин и Гофман. Ивану даже как-то спокойней стало.

За ними в два ряда шли суррогаты, как и выписано двенадцать особей. Чтобы как-то выделить эту особую боевую единицу все их шевроны и нашивки красного цвета. Когда они не по одному, а вот так идут «кучкой», видно, насколько они похожи друг на друга. Львовский говорит, что эта особенность связана с каменным корпусом: лицевые мышцы большей частью расслаблены, что формирует внешнюю схожесть. Суровин посомневался не мало ли «выписал» к той двадцатке, что осталась после спасательной операции, и решил, что, пожалуй, достаточно.

Иван вышел их встречать, как родных. Обнял Саню Щукина, отчего он растерялся и растерянно заулыбался, а Виталя удивленно вытянулся лицом и тоже улыбнулся.

– Говорят, нашлась Аня. Всё хорошо?, – спросил Виталя.

– Да, да. Всё. Нашлась. Жива, здорова и …не будем об этом. Квадрокоптеры?

– Суррики тащат. Им не тяжело, – кивнул Виталя назад, – а вы что забыли что ли?

– Что забыли, товарищ лейтенант, – уточнил тот суррогат, что стоял спереди.

– Я сказал, возьмите коробки из вертолета.

– Вы не говорили, – спокойно парировал тот. Виталя, почувствовав промах, хлопнул глазами и отрицательно помотал головой.

– Не говорил, – повторил второй суррогат, потом третий и так каждый следующий подтвердил: – Не говорил, не говорил, не говорил.

– Стукачи, – проворчал Виталя.

Щукин согласился: – Наш промах, да мы еще и не знали, куда точно выгружаться. Вернитесь к вертолету: принесите к штабу все коробки. Полковник Яровой еще приказал прихватить сухпаек.

Так они отправили суррогатов за грузом, а сами пошли в штаб-магазин, как Щукин приостал на шаг и вдруг удивленно заметил: – Ты больше не хромаешь?!

И они втроем снова остановились и уставились на Ивана, а Иван на свои ноги, и, сделав пару шагов отметил, что действительно перестал хромать. А вчера вечером еще прихрамывал от травмы после ранения, и вроде как врачи говорили, что хромота пройдет, но с учетом всего случившегося ночью как-то напрашивается благотворное влияние от встречи с …ней.

– И как будто помолодел, – заметил Гофман и задумчиво потер подбородок.

– Можно побрился? Чисто?, – предположил Саня.

– Я всегда чисто бреюсь, – парировал Суровин, чувствуя неловкость. Комплимент о внезапном омоложении больше женщинам понравится, и он мельком обернулся на стекло в доме, пытаясь определить изменения в своей внешности и выкрутился, – попили они моей кровати, раньше кровопусканием лечили.

– Это да, – согласился Гофман.

– Да, – кивнул Щукин, – женщины могут.

Мысль об изменении внешности не давала Суровину покоя следующие двадцать минут, когда он выжидал удобный момент дойти до уборной – там висит зеркало, не бежать же сразу. Также он старался больше не искать свое отражение в окнах, чтобы не привлекать внимания.

– Когда я там пытался связаться с душой мира, мои ли это слова? В общем, когда пытался опробовать канал связи, то не обратил внимание на внешность. Я даже не обратил внимание на отсутствие прихрамывания.

Суррогаты быстро вернулись с коробками, раздали сухпаек и помогли собрать квадрокоптеры. Дело это было не новое, справились быстро и четыре «птички» полетели обследовать лес вокруг Исты. К этому времени перекресток, на котором росли «цветы» давно просматривался штабными через спутник. Квадрокоптеры оттуда прислали шифровки с кодом опасности сначала «пять», потом «семь», максимальная опасность от камней «девять»: это когда они уже выламывают окна. Изображения с камер размыты из-за дождя. Иван вспомнил, что хотел позвонить Ане на счет погоды. Проверить заодно этот способ связи с «феей». Как раз на выходе из штаба пришло голосовое сообщение от Подбережного. Никакой субординации человек с металлической рукой не признает или давнее знакомство так влияет. В голосовом сообщении Подбережный много матерился на жизнь в целом, на власть, на погоду морально страдая от необходимости кормить «лишние» рты, когда у него всё подсчитано. В конце обещал служить России и накормить бойцов.

– Алло, Нина.

– Да.

– Мои спят еще?

– Нет, Аня играет. Играет. Ой! Подожди, Гришаня – кашу надо есть ложкой. Держи, учись.

– Позови ее, пожалуйста, – попросил Иван, наблюдая как к Исте подлетают три «Крокодила» и столько же американских вертолетов, название которых Суровин не знает и что извиняет его некомпетентность в данном вопросе, так это то, что в нынешнее время у его страны один враг –это вирус купира и все его порождения. США в списке потенциальных противников, да и потенциальных союзников не значится. Серов так и сказал: «Враг у нас только один!»

– Да, – послышался в трубке Анин голос.

– Привет, Бусинка.

– Да, это я, – почему-то грустно ответила девочка.

– Как ты там?

– Нормально. Играю вот. А мама грустная. И что делать?, – «удачно» она расстроилась, подумал Суровин и сказал, – может, попросим у одной феи солнышко? А то дождь и дождь…

– Да? Да! Солнышко. Фея пусть будет ясное небо и светит солнце. Всё. Скоро исполнится.

Было слышно, как Нина рассмеялась. Смешно ей, значит.

– Будем ждать, – сказал Иван и положил трубку.

Так он незаметно свернул в уборную и прямиком направился к зеркалу. Зеркало круглое, с подсветкой. Суровин еще когда здесь жили, прихватил несколько зеркал со склада по просьбе Подбережного, не упускающего момента чем-нибудь нагрузить военнослужащих. Подсветка у него выключена. Само зеркало в целом чистое и когда он взглянул на своё отражение, то отшатнулся от неожиданности, потому что это не просто «коррекция мимических морщин возле глаз». Это кардинальная «подтяжка». Он выглядел заметно моложе, может лет на пять, а может даже больше. Исчезли седые волосы. Фигура осталась прежней, собственно, он и в юности не был худым из разряда «медведь тощим не бывает», а вот лицо и в целом. Желая проверить догадку, он сбросил куртку и задрал футболку. Раны на груди вытянулись в тонкую-тонкую ниточку. До встречи с «феей» на этих местах были уродливые наплывы и шрамы.

– Надо бороду пустить. Интересно, Жора заметил? Я ей нужен здоровым и помоложе. Удобно, конечно, но…странно. Черти что, – подумал он, разглядывая себя в зеркало. Тряхнул головой, словно дав согласие на эксперименты со своим возрастом и внешностью, накинул куртку и вернулся к своим людям.

По камерам Подбережного и с дрона они наблюдали прибытие американцев. Вертолеты сели у въезда в Исту, рядом с кораблем, там самая пригодная для этого дела площадка. Приземлились, и начали высаживаться и выгружаться под слабый, моросящий дождичек. Форма у американцев коричнево-зелено-бурая, камуфляжный пиксельный рисунок. Последним появился «командос», забывший со своей солнечной Флориды снять солнцезащитные очки. И здесь раз – резко так под дождичком и снял, на холеном лице промелькнуло недовольство. В штаб примчался Гречишников и лисом подбежал к Суровину: – Разрешите доложить? Американцы прилетели. Палить будим? Или так: попугаем?

– Я не предупредил их! Со своей «феей» и омоложением забыл, – подумал Суровин, – сейчас, после нападения и похорон они произведут в Исте «фурор». А кто прибыл? Котики? Рейнджеры? Как они там, сука, делятся между собой и чем отличаются. Вот именно сейчас он прочувствовал «синдром самозванца», когда занимаешь должность к которой не прошел нужную подготовку и сформулировал приказ пространно, не вдаваясь в детали, которые не знал.

– Отставить палить и попугаем. Прибытие американской стороны согласовано штабом. Старшина Гречишников, лейтенант Щукин и Гофман доведите до рядовых эту информацию. С нашей стороны – минимально вступаем в контакт.

Американцы возле въезда в Исту выстроились в два ряда, так что прекрасно видно, что из оружия им позволили взять только пистолеты. Было бы хорошо, если б еще без патронов. Из наших «Крокодилов» вышли штабные офицеры во главе с Андреем Горбовским – полковником-связистом. Горбовский по мужской линии – поляк, по женской – и бабушка, и мать – русские. Давно и плотненько обрусевший поляк, перед эпидемией жил здесь же, на Урале, понятно, что никакие ограничения иностранцев в правах его не коснулись. Кроме того, он – потомственный военный. Под два метра ростом, довольно плотного телосложения, лицо по каким-то причинам изъедено шрамами то ли от подростковых угрей, то ли еще от какой-то болезни. Видок у него устрашающий. Друг генерала Серова. Особо близко они с Суровиным не общались и не пересекались.

Винты вертолетов остановились и вдруг из американского вертолета кто-то выпал при высадке. Последний появившийся оказался гражданским: в поношенных джинсах, рубахе в клетку и черной куртке нараспашку. Он достал из кармана куртки шапку, нацепил ее и поежился, вглядываясь по сторонам, потом что-то вспомнил и полез обратно в вертолет.

– Исполнять, я оповещу местных, – сказал он и набрал Подбережного. Градоначальник Исты видимо истощил на сегодня запас недовольства и известие о прибытие американцев принял спокойно, пообещав оповестить местных жителей. Это спокойствие должно было насторожить Суровина, но, к сожалению, не насторожило, если уж быть совсем точным, чуток насторожило и поскребло в глубине души, но как часто в мире пост апокалипсиса скребет интуиция? Она скребет с регулярностью через три вдоха и на каждое такое поскрябивание не хватит ни сел, ни времени стелить соломку. Сигнал получил – сигнал отправил в ведро, сигнал получил – опять в ведро. Даже в мирное время с возрастом обостряется мнительность, а в такое время, в какое живет Суровин – мнительный человек из дома не выйдет. Сигнал получил – в ведро. Именно так. Никогда не знаешь чужих мыслей и не примут ли они другой ход, отличный от тех, о каком тебе прошептала интуиция.

– Пятнадцать человек в «Мурке». Мурковцев всех рассредоточил по Исте, сорок семь Истовцев, в штабе остается на сейчас – двенадцать человек, я, Джек – спящий связист, – подумал Суровин, широко шагая дошел до него потряс за плечи и сказал: – Подъем!

Джек испуганно вздрогнул, отшатнулся и полез к личному, табельному оружию, шепнув:

– Камни?

– Отставить. Гости прибыли, разбуди рядового Миронова, приведите себя в порядок. Быстрей, давай. Просыпайся уже.

– Да. Просто ночь была ужасной, – разбито сказал рядовой Спэрроу и когда вставал, его шатнуло. Все-таки Джек не для войны был рожден, ни для армейской службы, ему бы в школу детей доброму и прекрасному учить – тут бы он оказался на своем месте.

– Ты как?, – решил проявить участие Суровин о чем скоро пожалел. В самом деле нужно же выбирать время, когда проявлять сочувствие. И это время ни тогда, то есть ни сейчас – когда сюда нагрянул командос с котико-ренджерами.

– Старлей обвинил меня в смерти брата, чуть не пристрелил, – грустно и со спокойным достоинством ответил Джек.

– Это – эмоции. Он поправится, думаю, будет жалеть о своем поступке.

– Хочется в это верить.

– Мне Юдин обрисовал ситуацию. Он увидел останки брата. Всё. К тебе и твоему происхождению это ни имеет никакого отношения. Себя на его место поставь, да?

– Он сказал то, что у него на душе было, – вопросительно посмотрел на него Джек, а командос всё ближе, уже подходит к импровизированному штабу, – как здесь стать своим?

– На Урале?, – улыбнулся Суровин, – не знаю. Я сам не знаю. Эти люди общаются с родными, со школьными друзьями, с одногруппниками, с коллегами. У них много выживших. У них свой круг общения, а тут появляется человек из других мест и они не знают его прошлое, его бэграунд и интуитивно отделяют от своих. Так будет везде, куда бы ты не поехал. У каждого места свой ритм: мне нравился ритм Питера: набережная, театр, в который я не ходил, кафе, в которые я еще не заглядывал, но приметил, а здесь другой ритм, прислушивайся к нему, старайся влиться, – сказал Суровин и посчитал это хорошим ответом и уже было решил заняться делом, как встретил настойчивый взгляд Джека. Ответ его не устроил. Такой ответ он и сам бы на скорую руку надиктовал.

– Твои дети здесь будут своими, – отрезал Суровин, – за дело.

Глаза Джека вспыхнули улыбкой, он, соглашаясь качнул головой, и отправился будить Миронова.

– Так. На чем я остановился тридцать десять человек, в штабе двенадцать, четырнадцать, двадцать один, – подумал Суровин, приказал, – Джек останешься возле станции, – вышел из штаба и приказал построить всех, кто находился возле штаба. Не по команде смирно. Это будет для них много, просто построение. Сам Суровин встал на углу и поставил перед собой своих соколов – Щукина и Гофмана, чтобы оставаться в тени. Начальник охраны секретной военной организации на таких встречах вообще не должен появляться, один разговор без свидетелей и уже подозрение.

Моросил дождик, через серые тучи робко проглядывали мутно-желтые солнечные лучи, ветер не спешно гнал запах влаги и сосняка из леса, зелень еще раскачивалась на задачу раскрасить это место сочными красками и только сосны скрашивали этот унылый, скорбный день. А еще дятел долбил дерево где-то вдалеке. Командос шел в окружении своих котиков и сиял обаянием власти и чужой, далекой жизнью и землей. Сиял жизнью, где никто не умирал после страшной эпидемии, ни голодал, ни тащился тысячи километров в товарном составе н6а Урал, ни ходил в туалет в этом самом вагоне и не отбивался от собак за кусок хлеба. Всего этого не было у командоса и это его красило, это дарило спокойствие его взгляду и уверенность походке, потому что пули его тоже не касались. Его подчиненные высокие, здоровые, накаченные, откормленные прямиком из тренировочного лагеря. Мужской силы через край. Суровин перевел взгляд на своих людей и первое что бросилось ему в глаза всплыло обещанием самому себе установить нормы по хлебу. Шесть лет лютой изоляции от всего мира, шесть лет тяжелой работы и легкого, но все же недоедания дают о себе знать не успевающей проходить после ночного сна усталостью.

Фантасты частенько пишут о встрече разных миров, вот здесь и сейчас происходило ровно тоже самое: встретились представители двух стран, по-разному переживших эпидемию и это так явственно, что хоть ножом снимай и на бутерброд намазывай.

По вооружению тоже интересно собраны. И тут поставим себе плюсик, по форме один-один, на Урале и запасы были и разгрузочные жилеты отшивается под Градоуральском хорошего качества, производство обуви в Челябинске, «заколоченный» завод заново открыли.

– М-4, – вспомнил Суровин, – Леха Большов, светлая ему память, говорил, что в игре у американцев М-4. И на вооружение. В оружии он хорошо разбирался.

Появление американской стороны в Исте после нападения камней и после похорон погибших людей странным образом не вызывало раздражения, по крайней мере ощутимо сильного, скорее легкое недоумение и интерес. Горбовской живо что-то говорил на английском, по доносившимся до Суровина словам, он понял, что тот описывает ночное нападение и в общем-то Иван уже собирался уходить поглубже в «сумрак», как Горбовский громко позвал:

– Полковник! Суровин! Подойдите, пожалуйста.

Иван не сдвинулся с места и подумал, что если он сейчас быстренько ретируется, то это будет выглядеть странно и еще надеялся, что этот связист уже сообразит что-нибудь головой и как-то сам выкрутится. Его бойцы, указателем куда надо двигаться смотрели на него. Щукин напрягся и вытянулся, готовый сгодиться за полковника, Виталя удивленно поправил форму и откашлялся как бы вытягивая время за яйца.

– Полковник, вас просят подойти, – сказал подошедший по приказу Горбовского рядовой с погонами связистов.

– Подойду, спрошу, что надо и незаметно в штаб: на втором этаже пережду, – принял решение Суровин, едва уловимо качнул головой, втянул пресс и отправился к стоящей возле угла здания полукольцом группе из своих и чужих на ходу размышляя, как приветствуют друг друга военные разных стран на учениях.

– Я точно не должен никому ничего отдавать, там хоть чужой маршал прибыл. Чисто гражданское приветствие, – определил он для себя.

Командос притягивает внимание. Среднего роста, поджарый, лет сорока. По наследству ему досталась фактура, при которой люди стареют медленно, благородно и красиво. У него серые глаза, внимательный взгляд – вот если Гречишников с ходу залетает с ясно читаемой мыслью: или сожру, или поимею, то командос остановится как в картинной галерее, присмотрится и с видом знатока, а он знаток, спросит себя: – Не желаете ли вы это сегодня сожрать, моя прелесть?

Он умеет говорить, он знает, что говорить и что думать, он чувствует пространство и людей, чувствует, где что колыхнулось и кто врет, это врожденный талант. А так как он тонко чувствует людей, то любит, умеет, практикует управление ими. Это тоже врожденное, только уже потребность. Некоторые называют такое бинго харизмой.

– Я знаю, как он думает, – прошептал внутренний лис Суровина, – а он не знает, но может догадываться. Он видел много лис и львов, и точно знает: лисы никогда не бывают сыты, им недоступно царственное насыщения льва, они его скорее презирают по природе своей.

– Разрешите представить. Полковник Иван Суровин – начальник охраны проекта «Раса». Генерал-майор сухопутных войск Стивен Лоутон.

Нельзя показывать эмоции. Разбирательства со своими – золотое правило и брака, и службы потом, когда чужих не будет рядом. И Суровин честно удержал лицо и холодно-раздраженно подумал:

– Что происходит?! Он меня сдал после слов «Здравствуйте».

Лоутон дружественно, но так чтобы не сильно уж дружественно – опираясь на богатый опыт отмерил нужную, подобающую русскому полковнику дружественность, слегка кивнул, снял перчатку и неожиданно подал руку для рукопожатия. Думал ли Иван еще утром, когда хоронил русских парней, что будет жать руку американскому генералу? Нет, конечно. Потому что вообще не склонен думать о незначительных, невероятных и ненужных вещах в отличии от детей и увлекающихся людей. Если коротко по существу: руку жать не хотелось. Это вылилось в короткое, укладывающееся в рамки приличия замешательство. В конце концов это просто рука, а упрямство привлечет внимание, еще больше внимания, хотя казалось бы куда уже больше, не хватает подсветки и камер с журналистами и он едва отправил руку в нужном направлении, как кто-то выскочил из-за его спины и пожал руку генерала вместо него!

Этой тенью оказался Подбережный и своей металлической рукой без перчатки, значит, сжал генеральскую руку. У Лоутона глаза в один момент расширились сами собой, такими реакциями он управлять не может, как не может ни один другой человек, к щекам от удивления прилила кровь, но реноме держал стойко. Штабные тоже удивились виду градоначальника Исты, который явился на встречу в старинной шинели, поэтому не сразу оценили все оттенки рукопожатия.

– Какие гости! Ты только посмотри! Добро пожаловать! Вэлком! Хлеба, соли нет. Дефицит, но котлет к вечеру нажарим. С прошлогодними мухами! Ха-ха! Не переводи последнее, – и энергично трясет генеральскую руку. Трясет, и полковник уже скоро услышит, как ломаются косточки на ладони. А это наипротивнейшие переломы, потому что человек активно использует кисть и с трудом обеспечивает руке покой, необходимый для заживления костей. Бабуля, правда, была постарше генерала, когда неудачно упала на лед, ладьевидную кость сломала, и года два Иван практиковался в чистке картофеля. Ей было больно совершать подобные действия. Не чистить генералу картошку, не чистить: эти двое схлестнулись недобрым взглядом. Подбережный не щадил, давил. Лоутон выпучил глаза, сжал зубы, покраснел, как рак, но не ни звука поражения не издал! Надо признать: толику уважения за стойкость заслуживает, не за красивые глаза звание получил. Горбовский с офицерами еще пару моментов ничего не понимали, переводили взгляд с одного на другого рукопожателя, если такое слово вообще существует в русском языке, если нет, то пусть пока будет.

– Витя, хватит, – сдержанно-корректно шепнул Иван.

– Что говоришь? Как не рад? Рад! Знаешь, как давно его ждал? Огого, с самого купира. Все хотел хоть одного амерского хенерала поблагодарить за нашу жизнь.

– Витя!, – прикрикнул Суровин, когда у генерала зрачки куда-то наверх поползли.

– Пошел вон!, – взревел разглядевший руку градоначальника Горбовский и ополчился на Суровина, – это что за эмигрант из прошлого?

Витек отпустил генеральскую руку. Рука осталась на месте, на коже быстро проявились синяки и можно не сомневаться, парочка сломанных косточек имеется. У Лоутона зрачки вернулись на место, он сделал несколько быстрых вдохов-выдохов, потом медленно выдохнул и пристально посмотрел на Суровина. Пристально и с интересом. Человек, сломавший ему руку как будто вовсе и не стоял тут неподалеку.

Дождь кончился, на небе, сквозь быстро расползающиеся восвояси, тучи, пробились солнечные лучи. Лоутон дернулся было достать из кармана очки. От этого всем присутствующим стало «больно», потому что должно быть очень неприятно что-то делать рукой со с только что сломанной костью. Дернулся правой рукой. Решил не рисковать и достал очки левой.

– Местные жители. Мы разберемся, – по-английски извиняющимся тоном сказал Горбовский, а Лоутон жестом остановил своих людей было дернувших к Подбережному.

– Витя. Иди. Пожалуйста, уйди, – шепнул Иван пока Горбовский аккуратно встал между генералом и градоначальником в шинели.

– Где ты устроил штаб?, – чуть повернув голову, спросил полковник Горбовский.

– В магазине. Старшина, выдели двоих. Проводите прибывших к штабу.

И закрутилось, завертелось. Лоутон осторожно прижимал поломанную ладонь к телу и старался ею сильно не раскачивать при ходьбе, очевидно испытывая сильную боль. Он со своими людьми и штабными офицерами направился к штабу.

– Ты кто такой, я спросил?, – толкнул Горбовский Подбережного в плечо и тут понял, что плечико то тоже жесткое.

– Градоначальник Исты. А что?, – с вызовом сказал Витя и попятился на полковника связи.

– Сгною!, – литературно вспылил Горбовский.

Витя усмехнулся, сплюнул и пообещал: – Найду и на вилы посажу. Ты мне не тыкай. И не пугай. Пуганные, понял.

– Это рядовой в запасе Виктор Подбережный. Отправлен в запас после потери руки, недавно получил протез отличного качества, отечественный. Хвала нашей медицине, – сказал Иван и добавил, – иди, Витя. ИДИ! Я приказал накормить людей горячим. Займись этим делом УЖЕ.

Пободавшись еще немного взглядом, Подбережный резко развернулся на каблуках фарцовых сапог и пошел, организовывать горячее на ужин. А солнце залило Исту, начало прогревать намокшую от дождя землю, так что скоро запарит легким туманом от резкого перепада температур. Горбовский отошел на пару шагов назад, глотнул из фляги, задумчиво посмотрел вслед уходящему оппоненту и уже чуть более спокойно, но как-то совсем недобро обратился к Ивану: – Это твоя недоработка! Иста сейчас под твоим командованием и он знает: при тебе можно не соблюдать правила! Не уважать власть и закон! Суровин, ты занимаешься суррогатами, вот и занимайся ими. Тебе приказали встретить, и только. Всё остальное не твоё дело. Понимаешь?

– Я и встретил. И постарался избежать ненужных контактов, – сдержанно парировал Иван, выбрав волну, на которой это не звучало жалко и как оправдание.

– Думаешь, самый умный?!, – резко обернулся Горбовский и подошел ближе, – а я говорил Серову: рано тебе новые погоны. Не тянешь ты.

– Я не просил, – парировал Иван, – а Подбережного не трогай. Он с честью исполнил долг на военной службе, несет на гражданской и воспитывает троих детей. Сломал и сломал – заживет. Рука – не шея. С шеей было бы сложнее. Извинишься, скажешь рука новая, не рассчитал человек своих сил и забудем, потому что у них генералов еще много, и у каждого по две руки, а у нас Подбережных уже мало.

– …, – то ли фыркнул, то ли усмехнулся Горбовский, понимая, что дальше продолжать в такой манере разговор чревато. Дальше уже другой разговор между ними мог начаться и потом может быть неудобно.

– Мы едва справляемся, мы еле тянем, но эти точно не помогут, – сказал Суровин.

– Суррогаты. Остальное штаб решит, – сухо парировал Горбовский и можно сказать, что на этом они договорились.

Тут с ними поравнялся американский гражданский из американского вертолета. Он, когда вернулся в вертолет, задержался там, а когда вылезал снова упал из него. Из вертолета он прихватил забытый коричневый рюкзак. Вышел, осознал, что отбился от своих и побежал догонять, а пробегая мимо Ивана и Горбовского вдруг резко остановился и уставился на Ивана. В глазах вспыхнул восторг. Видок у гражданского потрепанный и забавный, как у какого-нибудь непризнанного гения из старого, в целом доброго фильма. Волосы растрепаны, джинсы порваны, синяя футболка с каким-то белым зданием и американским флагом сильно поношена, куртка мятая и просит водных процедур. На шее у него цепочка с перьями, стеклышками и бусинами, словно он только вернулся от шамана. Кожа сильно загорелая, глубокие морщинки вокруг серых глаз выдают в нем улыбчивого человека, ни разу не купившего крем от загара.

– Ты тоже такой же как я. Избранный! Я видел тебя во сне!, – с восторгом воскликнул он на английском и потрогал Суровина за руку, – Скажи им! Скажи, что всё это правда!

– Они зачем-то этого чудика прихватили с собой. Он говорит, что общался с духом Земли, и якобы дух Земли просил людей о помощи в борьбе с купиром, – сказал Андрей по-русски и продолжил, – утверждает, что после этой встречи приобрел сверхспособности: мол, может не спать по несколько ночей, почти не ест и не гадит. Других способностей нет.

– Hi. Welcome to Russia, – сказал Иван и аккуратно отодвинул его руку.

– Хай, хай, – сверкая глазами, повторился гражданский, снова вцепился в руку Суровина и принялся энергично трясти, имитируя рукопожатие, хотя тряс его за запястье. К счастью, рука у гражданского совершенно обычная.

– За своего тебя принял, – усмехнулся Горбовский и добавил, – Приведи форму в порядок: пришей уже погоны. Армия – это дисциплина и порядок, – и, решив, что воспитательно-дисциплинарный разговор окончен, пошел следом за остальными в компании ждущих его двух офицеров, а чудик увязался за Иваном.

– Меня зовут Робин Уильямс. Я – учитель литературы из Пенсильвании. У меня двое детишек и жена – тоже учитель. Я не военный, мне не зачем обманывать. Это так, к слову. А тебя как зовут?, – добродушно протараторил он.

– Суровин, Иван, – коротко ответил Суровин, выдвинувшись к входу. За ним последовал взвод Исты и чудик не отставал, надеясь приобрести, если не друга, то единомышленника. Иван же решил открыто не показывать свою заинтересованность в этом интереснейшем объекте с интереснейшим совпадением.

– Так значит, дух Земли говорил с тобой?, – спросил на ломанном английском Иван, любуясь солнечным светом, залившим Исту. А то всё мрак да сумерки.

– Нет. Да. Я понимаю, что это кажется странным, мне не нравится выглядеть странным. Но это правда! И я понимаю. Да. Мне вообще никто не верил, пока я не предложил провести эксперимент: запереть меня на месяц под камерами: и вот за это время я съел дважды миску бульона и выпил литра три воды. Клянусь, иногда мне кажется, что я воду поглощаю из воздуха. Иван, ты должен поверить: у нас двоих особая миссия.

– Какая же?, – стараясь сохранять нейтральность, спросил Суровин.

– Объединить человечество: быть людьми. Понимаешь?

Суровин промолчал: послание он понял иначе, совсем иначе. Робби видит это как во «Властелине колец»: толпой соберёмся и пойдем в Мордер против толпы грязных, злобных орков. И там будем биться пока не победим. А где гарантии? Там и орков-то нет. Только фиолетовая каменная долина. Как он с долиной биться собрался всем человечеством?

– Почему ты молчишь? Не веришь мне?, – с досадой воскликнул чудик, привлекая внимание Гофмана и остальных его спутников.

Иван промолчал. Робби слишком тороплив и болтлив, своих мыслей не слышно, он не успел собрать их в кучку, рассмотреть и расставить по полочкам. Только после всех этих действий можно сделать какие-то первые выводы. Понятное дело, что он не завалится вместе с этим чудом в штаб и не будет там с блестящими от восторга и озарения глазами рассказывать о встрече с душой мира. Такое даже представить страшно стыдно. Где доказательства? Где подпись и письменные свидетельства души мира? Им никто не поверит, сначала поднимут обоих на смех, а потом его выставят…впрочем, это совсем другая история и она не случится.

– Может, не любишь американцев?! Но это знаешь ли не причина отказаться от спасения мира. Да: не причина не спасти мир (так это переводилось на русский). Как в России говорят: на зло маме уши отморожу, – и заразительно улыбнулся, – Серов так сказал. Смешно. Вы же не хотите выглядеть смешно. Паблутти проводил тайные опыты: мы пострадали так же, как все остальные страны.

– Вы разнесли Европу, – напомнил Суровин.

– Военные силы пытались остановить эпидемию, хотя лично я считаю эти действия ужасными. Тогда никто не знал, что американцы привиты от купира, а в Европе против вакцины Сура-10 нашлось много противников, так что они быстро заражались и превращались в камней. Наши сердца скорбят о наших друзьях, – слезно закончил он и приложил руку к сердцу.

– Божечки ты мой! Что делать с таким врагом понятно, что ждать от такого друга неизвестно. Одних разбомбили и к нам прилетели дружить. Можешь не продолжать, – подумал Суровин.

– Да, закроем эту тяжелую тему. Согласен, – вздохнул Робин и выдал вердикт, – Не долюбливаешь американцев.

– Почему же не люблю? У меня жена американка.

– Ха! Ха! Это такой суровый юмор?, – ответил Уильямс и воскликнул, – что серьезно? Американка? Это знак!!!, – и еще что-то быстрое и неразборчивое добавил. Непереводимая игра слов: вве ффе э и куча существительных.

– Что ты от меня хочешь?, – спросил Суровин, решив пока от него избавиться. Надо же работать. В чем суть послания от американского гражданского? Пусть как-то сформулирует.

– Как? Разве дух Земли не предупреждал о моем появлении.

– Нет.

– Ты должен мне поверить: наша встреча не случайность.

– Господин или мистер…Робин, твои действия смахивают на попытку вербовки. Под соусом «во имя человечества» можно много чего попросить. Конкретно, что ты хочешь?

– Не знаю. Но думаю, скоро станет ясно.

– Ну его! Может правда просто псих!, – в сердцах подумал Иван и, ничего не ответив, пошел дальше, а Уильямс за ним, тоже помолчал, «отпил» решительности и продолжил: – Это очень серьезно! От нас зависит судьба целого мира! Клянусь, я не вру тебе: я говорил с душой Мира…, – и так он трындел о своем пока они не дошли до двери штаба. Иван много чего мог сказать, чтобы сбавить энтузиазм по поводу возможного единения человечества и высказать всё, что он об этой идее думает, но решил попридержать коней. Надо послушать об его опыте встречи с неизвестным. Это, в общем-то, правильно, что Она не стала рисковать и искать связи только с одним человеком. Чем больше попыток, тем выше шанс нарваться на сообразительного индивида. Суровин же, со своей стороны, не может прямо заявить о встрече с душой мира: потому что учитель в любой стране еще может выглядеть чудиком, а высокопоставленный офицер на стратегическом объекте чудиком никак быть не может. Поэтому Робин пусть болтается рядом пока американцы здесь, всё равно его слова никто всерьез не принимает.

Вдруг со стороны главного въезда в Исту выбежала лиса. Он неслась, не разбирая дороги, не обращая внимание на людей, пролетела мимо них пулей, а из штаба выбежал Костя Юдин и протароторил: – Щукин. Лейтенант. Просит срочно подойти. Вас!