Читать книгу Золотой миллиард 2 - Алиса Кортно - Страница 20

Тот же день. Двадцать минут спустя

Бесконечное болото. Куда ни посмотри везде вода. Суровин шел по заболоченному лесу в синевато-сером сыром тумане. Ноги проваливались в холодную жижу, и хлюпали, когда он поднимал ногу из болота. При этом ноги, как ни странно, не мерзли, он просто чувствовал, что вода холодная. Тонкая трава жалко выглядывала из подтопленных лужаек. Высоченные, уходящие в небо деревья снизу топорщились сучьями. Краски леса непривычные. Такие скорее можно представить в каком-нибудь мистическом фильме или игре, чем в реальной жизни. И звуки странные: в этом лесу звуки будто звучат в нем самом. Ни жаб в болоте, ни ворон на дереве, ни мальков в воде. Это место не выглядит страшным, хотя релаксу тоже не способствует, скорее настораживает.

– Что случилось? – сказал он вслух и утер ладонью лицо, – мы возвращались в «Расу». Мы возвращались. А! Тут только одно объяснение. Я умер! Умер неожиданно и быстро. Как так-то?! На самом интересном месте.

И он еще прошел вперед, обдумывая это открытие. Может, снайпер в лесу? Хороший должен быть снайпер, на скорости в сотню в него попал. Нет-нет, что-то другое случилось на дороге. Начало первого дня, дорога хорошая, погода летная, на небе ни тучки, дождь пойдет завтра, встречное движение минимальное, водитель опытный. Сложно при таких вводных данных представить аварию.

– Но что-то случилось, и я умер. Фуххх, – произнес Суровин и почувствовал горечь по поводу своей кончины и решил так быстро не сдаваться, хотя что тут выкраивать: только один человек смог воскреснуть после распятия. И почему я еще себя помню? Ну да, да, сорок дней же должно пройти. Почему сорок? Почему не тридцать и не двадцать?

– После смерти я ожидал попасть в более приятное место!, – громко и с вызовом сказал он, – и вообще я дух. Можно слетать, посмотреть, как на месте дела обстоят?! Бардак: сам не проконтролируешь, считай, не сделано.

В ответ тишина и только ноги хлюпают. Совершенно не представляя куда идет и зачем идет, он не хотел останавливаться, а пейзаж оставался однообразным. Затащив пенек на кочку, он забрался сверху и осмотрелся. Ничего существенного с такой высоты не открылось. Ван Гог говорил, что смерть – это время возвращаться, это конец времени для тела, время ко времени. Значит, я должен вернуться ко времени, но создавшаяся во время жизни личность еще по инерции продолжает существовать без тела.

– Ад, или чистилище, – говорил суррогат, – по всей видимости существует и все мы там были. По крайней мере, что-то похожее на описание ада и страданий. Православие давно отметило, что страдания очищают душу. Не удивляйтесь, полковник, ад – это не так уж и страшно, я думаю, я там точно частенько бывал и как видите жив. Видите ли, чтобы вернуться к Абсолюту нужно избавиться от приобретенной личности, от воспоминаний, от тяжести жизни причинно-следственного мира. Очистить душу, другими словами. Разве что йоги иногда умудряются «проскочить» ад через достижение самадхи. Они не хотят причинно-следственного мира просто растворяются во времени, усмиряя тело и мысли. Они в другом измерении, вселенная для них не расширяется. Если задуматься так можно сказать обо всех набожных людях. Они в измененном состоянии. Йоги, по сути, не изобрели ничего уникального – отшельничество, уход от мирской жизни, добровольное принятие ограничений есть во всех культурах или почти во всех. Как много меняет внутреннее состояние, не правда ли, – мягко сказал Ван Гог и улыбнулся, чтобы приободрить своего собеседника, которому такое слушать тяжеловато.

– Нет, это не смерть. Я где-то застрял. Что-то случилось на дороге. Почему я не помню? Надо постараться вспомнить! Гофман остался с теми, кто ехал в Газели. Они должны были помочь Горбовскому. Может это на меня кара свалилась или карма…брось ты эти глупости!

Мы отъехали от Ельцин Центра и возвращались той же дорогой, что приехали. Собственно, это единственная дорога на ближайшие тридцать километров до ближайшего дублера. Я сидел рядом с рядовым Егором Вяземским, Костя сзади. Едем, едем. Я решил взять американскую «Тень» на запланированное дело. Внести немного иронии в жизнь генерала Лоутона, но сначала, так как везде есть умные люди и это не должно было помешать, решил отправить суррогатов проследить ближайшие сутки за ним.

Костя наклонился к нам и спросил: – Товарищ полковник, мне уже можно говорить или из-за этого у нас еще могут быть неприятности?, – и скромно улыбнулся.

Вяземский чуть не прыснул, отвернулся и прикусил губу. Он еще не так чтобы закрепился в ближайшем окружении, его Суровин от плена не спасал, поэтому шутить и смеяться он не рисковал.

– Отставить разговоры, – сказал Иван и дальше едем, едем, едем…, – Что случилось на дороге!, – закричал он и уловил в тумане движение. Возле дерева что-то есть, и он пошел навстречу страху и навстречу этому что-то, по привычке потянувшись к оружию и нашел, что оно на месте.

– Рядовые Юдин и Вяземский были пристегнуты, а я – нет. Лейтенант Гофман всегда настаивает на том, чтобы люди в машине пристегивались. Это он спас им жизнь, а меня выбросило из машины, – мелькнула мысль, и он навел прицел на тень, уже догадываясь, что скоро увидит. Тень двигалась: не уходя далеко вперед, и не сокращая расстояние он шел параллельно и скоро ее можно было разглядеть лучше. Суровин опустил оружие и вспомнил. На дороге он увидел свою фиолетовую статую из камня. Такую Лоутон показал в видео.

На дороге стояло несколько живых фигур фиолетового купира: они появились неожиданно и Суровин успел только сказать: – Это иллюзия? Тормози!

На спидометре было сто двадцать, около того, на пустой трассе – это нормальная скорость. Водитель едва успел притормозить, столкновения было не избежать и Суровин резко крутанул руль на себя. Удар был такой силы, будто они врезались в стену. Его выбросило через окно. В груди что-то теплое, не болит, но волнует его и тянет. Может, рана.

Его фиолетовая «тень» шла дальше, а он за ней. Переговоры начались.

– Да я не признался, что тоже видел Душу мира, – сказал он вслух, – надо яснее выражаться! Мы договаривались, что я буду, как человек. Я и поступил как человек. И вообще-то люди могут совершать подлости, предательства, лгать, клеветать, не возвращать долги, не пристегиваться в машине – тут согласен, мой промах. Ты сказала: дуй в Йеллоустон. Я как раз над этим работал. О признаниях нашего контакта ни слова не было сказано, поэтому давай возвращай меня обратно или сама лети в свой Йеллоустон. Хотя какой твой? Сейчас он купировский и ты там ничего не можешь сделать. Верни меня!

Тень шла дальше, Суровин не отставал и ждал ответа и еще подбирал доводы, как фиолетовая фигура исчезла и появилась рядом с ним и клянется своим любимым подвалом в «Расе», глаза у фиолетового истукана были гневными и знакомыми, как у той женщины, что уже однажды танцевала перед ним у водопада. Каменная рука сделала резкий выпад вперед и ударила его в грудь. Он согнулся и тяжело, со свистом вдохнул и увидел над собой красного Юдина и Виталю Гофмана.

– Он очнулся! Сюда!, – закричал Виталя.

Его снова отбросило к деревьям и болоту, снова Виталя. Подошли двое молодых мужчин в медицинской форме, а у него в руке торчит капельница.

– Везите меня в «Расу», – сказал Суровин. Его голос звучал слабо.

– Вам нужна…, – хотел было сказать фельдшер.

– В «Расу» сказал!, – собравшись с силами настоял Суровин и уже не так уверенно спросил: – Костя, где Вяземский?

– Его увезли. Он выживет, руку подлатают. Нормально всё, – сбивчиво сказал Юдин, сморщился и чуть не зарыдал, – я так рад, что вы живы, полковник! Вы мне как отец и всегда присматриваете…

– Да потом! Ему сейчас не до этого. Иди в машину, к водителю, – приказал Виталя и подбодрил Ивана, – все будет хорошо, мы тебя вытащим. Ты больше не уходи, говори со мной.

– В «Расу», – напомнил он.

– Да, да. Как скажешь: на скорой доедем. Там тебя наши подлатают. Родные стены лечат. Юдин, покажешь дорогу!, – крикнул он, залезая в машину. Его завезли на каталках и скоро они поехали. Перед ним несколько раз появлялось то же болото, он слушал и местами не слышал Виталю, но старался возвращаться к нему и сказать хоть что-то односложное, как будто слова связывали его с этой жизнью, в целом с жизнью и с пульсом. Виталя по дороге звонил и по приезду его быстро везли на каталке и появилась Ирина, медбрат, два их спеца из умников, у которых медицинское образование и они забрали Суровина. Его последний раз откинуло в болото и когда он вернулся, то понял, что это окончательно и почувствовал себя удивительно бодрым и страшно сказать, энергичным.

Так он пришел в себя в операционном кабинете Прокопьевой. С него состригали ножницами одежду, и он впервые осмотрел себя. Обувь слетела! Обуви на нем не было. Штаны рваные, грязные, в траве, земле и крови. В его само собой.

– Смотрите на меня, – приказала Ирина и фонариком посветила ему в глаза.

– Мне уже лучше, я могу сам раздеться, вы меня быстренько осмотрите, потом я приму душ и перео…

– Здесь командуя я и будет, как я скажу, – уверенно и спокойно сказала она, – почему вы отказались от больницы?

– Терпеть их не могу. В прошлый раз хватило. Сама меня подлечишь, отлежусь.

– Типичный мужчина, – вздохнула Ирина. С него состригли брюки и рубашку, белье оставили. Потом на каталке подкатили к аппарату УЗИ. Из частного центра привезли из Перми специально для нее. Если б она знала, какой в тот момент была красивой! И собранной, и так по-деловому морщилась, как его жена. Как хотела его жена.

– Где болит?, – спросила Ирина.

– Ни где. Все хорошо.

– Ящик. Противошоковый набор. Привяжите его, – отдала приказы Ирина и на кресле с колесиками подъехала к столу, где лежал листочек из скорой. На нем фельдшеры оставили, что успели в него влить.

– Вам не ставили обезболивающего. Пятью пять?

– Двадцать пять, – ответил Суровин, не замечая никого кроме нее.

– Имя?

– Иван.

– Где вы находитесь?

– В «Расе» – секретном, военном учреждении Уральской республики. Ты очень красивая, когда я тебя в первый раз увидел у меня полдня дымился, – признался Суровин и не увидел в этом никакой неловкости.

– Пациент не чувствует боли. Бредит. Других признаков шока не вижу. Вы потеряли много крови.

– Что ж теперь сделать. Будешь кормить меня с ложечки вареньем?

– Конечно. Лежите смирно, я гляну вашу начинку, – сказала она и стала водить по его животу аппаратом. Она долго всматривалась в экран, и наконец спросила: – Последние две недели были какие-то травмы?

– Нет.

Она убрала аппарат и внимательно посмотрела на него, потом обратилась к коллегам с вопросом: – Пациент принимает какие-то экспериментальные препараты?

– Я об этом ничего не знаю, – послышался голос Миронова Павла.

– Я тоже, – ответил специалист научного отдела «Расы».

– У них недостаточный уровень секретности, – пошутил Суровин, а они так серьезно переглянулись.

– Уйдите все. Останется только Прокопьева, – продолжил он в том же духе, и они поверили и пропали за дверью.

– Что ты там увидела? Могла бы приласкать пострадавшего при исполнении.

– У вас множественно свежих разрывов внутренних органов: больше всего пострадала печень. Вся покрыта затянувшимися разрывами. Может вас оперировали, но это уже вскрытие покажет.

– Очень смешно. Я еще, пожалуй, поживу. Душа мира не против, она меня и вытащила, – и они встретились долгим взглядом.

– Что вы принимаете?

– Я не могу сказать, – шепнул он и потянулся было дотронуться до ее халатика, но руки у него привязаны к тележке, о чем он благополучно забыл.

– Противопоказания?

– Никаких нет. Коли что хочешь.

– Всё очень серьезно, полковник. Я введу вас в кому, подпишите согласие на протокол.

– Нет. Тогда никакого кваса…

– Ваша дочь может остаться круглой сиротой. Подпишите, – она снова откатилась на кресле и вернулась уже на своих двоих стройных ножках и протянула ему до боли знакомый бланк.

– Передай Львовскому, что если уж никак по-другому, то по первому протоколу.

– Я буду рядом. Зашью раны. Это крайний вариант, – пообещала она и накрыла его ладонь своей ладошкой.

– Конечно, – ответил он, про себя «ласково» вспомнив Душу мира, которая подлатала его как-то не очень качественно. Ирина нажала на кнопку вызова и снова появились ушедшие умники и ему что-то вкололи и сказали считать до десяти. Он досчитал до семи и провалился в сон.

Наш герой уснул, а планета продолжила крутиться вокруг солнца. День сменился ночью, и снова день сменился ночью и снова сменился, люди продолжали жить и работать, а кто-то влюбился, а кто-то за это время успел родиться.

К нему приходила Аня со своей новой няней, с ним говорили друзья и Ирина, как обещала «заштопала» раны. А еще к нему нагрянули двое человек, зашли, осмотрелись и ушли. Эти двое проверяли на самом ли деле полковник Суровин попал в аварию и находится в искусственной коме, потому что вечером того же дня, как произошла авария, в американское посольство нагрянули десятка два крепких мужчин в балаклавах и разгромили здание. Пострадали охранники, а посольство перенесли в другое место, подальше от оживленных кварталов, на время усилив охрану местной службой реагирования.

Вечером первого сентября Суровин открыл глаза и чувствовал себя также хорошо, как перед тем, как его усыпили, разве что потребовалось немного времени, чтобы вспомнить все последние события, сообразить, осознать и полноценно вернуться в свою жизнь. Быть или не быть в его мыслях сменились актуальным: провели протокол или не провели?

К двери кто-то шел, шаги скорее мужские. Он закрыл глаза и притворился спящим. Вошел медбрат, поправил что-то у капельницы и, посчитав пульс на руке, медбрат ушел, Суровин продолжил наблюдение.

Он очнулся не в ванной, не в отсеке подготовки, в капсуле, он лежит привязанным к столу в процедурной, где обычно осматривали «туристов» и одобренных претендентов в протокол. Его руки, видимо, отвязывали, скорее всего несколько раз, потому что правую он легко освободил, потом резко рванул капельницу, так что игла отлетела и лекарство каплями тихо закапало на пол. Левая рука закреплена на совесть, поэтому он подтянулся к медицинскому столику, откинул тряпки из стилизатора, скальпелем освободил руку и облегченно выдохнул, будучи уверенным, что медики в большинстве своем скрытые извращенцы. Протокол не провели! Он по пояс наг, ниже пояса топорщится белая простыня. Он облегченно выдохнул и сказал: – Хвала Богам, я человек!

У суррогатов, за исключением одного, эрекция не возникает. Ему хотелось кого-нибудь увидеть и расспросить, как долго он спал и в тоже время не хотелось никого звать. Он встал с тележки и чувствовал себя превосходно голодным и полным сил. В синем боксе на подоконнике у Прокопьевой нашлись бутерброды с куриным рулетом, он тоже такие любит, поэтому бессовестно объел свою спасительницу и сделал музыку по радио потише и погладил себя по подбородку. Оброс, надо бриться. Над раковиной круглое зеркало и он решил оценить внешний вид и удивленно застыл у зеркала.

– Теперь это будет сложно объяснить, – подумал он. Нельзя каждые полгода молодеть на пяток лет. Зато шрам мужественный. На правой щеке один длинный шрам от уха до горла и ниже два поменьше и потоньше. Отращу побольше бороду, подстригу и оставлю, так буду выглядеть посолидней, постарше.

Он открыл повернул кран, налил в стакан и напился только после второго, как в коридоре послышались шаги. Кто у нас ходит на низких каблуках по «Расе»? Решив напугать Ирину, он выключил свет и встал за дверью. Что вы хотите? Человек только очнулся после тяжелой аварии, в его картине мира вполне себе вписывалось очнуться после такого дела полным сил и хотеть жить, а если у кого не так, то тут он ничего сказать не может, потому что ДТП в мире пост апокалипсиса случаются редко.

Если бросить в море угловатый камень, то вода сотрет углы, отшлифует его в зависимости от породы за минуту или за сотни лет, но отшлифует. Человека трансформирует прожитый опыт. Раз накатило, вроде бы тот же самый, два, три…десятый и это уже другой человек. Разница от первого и условного десятого «наката» ощутима. Единственное, не всегда эти изменения поддаются общему правилу и логически линейны. Внутренняя трансформация человека частенько не подчиняется причинно-следственным законам и трансформируется, как Бог на душу положит. Но признаться, трансформация Суровина обскакала всякие ставки и не осознав, что где-то потерял взрослую критичность и стал чем-то похож на Менделя, схватил Ирину сзади, когда она потянулась к выключателю, зажал рот и весело сказал: – Не кричи! Мертвых разбудишь.

Отчего Прокопьевой Ирине, как большинству взрослых людей в этой ситуации захотелось кричать, и она ударила Суровина локтем в грудь, но вышло не сильно. Он отпустил ее и включил свет.

– Что за мальчишество?, – пригладила растрепанные волосы Ирина.

– Прости, – весело сверкая глазами сказал он, – просто я почему-то был один, а ты обещала быть рядом.

– Я дежурю возле вас третьи сутки. «Туристов» привезли, я осмотрела их в основном здании. Львовский хотел позже прийти вас проведать.

– Не подпускай его ко мне особенно вместе с Саввой когда я беззащитен.

– Вы подозрительно хорошо выглядите для пострадавшего при исполнении, – стараясь выдержать строгий тон сказала она, но по глазам же видно: рада и осматривая своего пациента она опустила взгляд ниже и озадаченно наморщила лоб.

– В Средние века кровопусканием лечили болезни. Может быть даже молодели.

– У меня нелестное мнение о медицине Средних веков. Сядьте, пожалуйста, на каталку, у вас рана на плече покраснела. Надо обработать.

Суровин взобрался обратно на каталку и следил как она двигается, как достается из шкафа бутылек, эстетично нагнувшись к нижней полке, как отщипывает ватку и подходит со всем этим набором к нему.

– Сначала подуй, – бархатно попросил он.

– Я не узнаю вас, полковник, – сказала она и усмехнулась и в глазах тоже рыбки плещутся.

– Может я влюбился.

– Может просто соития хотите. Хотя «может» в данном случае лишнее, – сказала она, подула на шрам и жидкостью промокнула рану.

Он ухватил ее за руку, притянул к себе и уже серьезнее спросил: – Ты работу любишь. Хочешь от меня родить?

Она не смутилась: – У вас красивая и умная дочка. Хороший материал, надо брать. А я с мужчиной жить не смогу. Это факт. Жалко, что ли? Сделал и свободен. Отваливаться у мужчин хорошо получается.

– Для хорошего человека ничего не жалко. Только безотцовщиной ведь расти будет.

Ирина выбросила ватку в контейнер для мусора, вернулась к пациенту и сказала: – У меня большая семья: три брата, сестра, куча племянников. Не соскучится.

– Какая продуманная, – мягко сказал он, расстегив