Читать книгу Золотой миллиард 2 - Алиса Кортно - Страница 15

Глава 15

22 августа 2041 года (четверг)

Говорят, что женщины в долгом декрете глупеют. Это связано с ограниченным списком действий: новые нейройнчики не подлетают и не крутятся. Точно такой же процесс случается и с мужчинами, с другими женщинами, когда в их списке действий не появляется новых задач, требующих построение плана и принятия новых решений. Ван Гог говорит, что нейроны здесь не при чем. Нейроны – это про тело, в то время как человека думает образами, а еще вернее думает через образы. Уникальный человеческий мозг никогда не останавливается, вслед за Вселенной он стремится к постоянному расширению. Это особенно заметно в детстве: ребенок еще не знает опасностей безконтрольного расширения. Стул – образ, стол – образ, буква – образ, и так много-много образов. При написании этого абзаца автор без усилий использовал десятки тысяч, а то и сотни тысяч образов, обработал и объединил их в этот абзац. Тот же процесс происходит сейчас в голове сознании читателя. Потому что при чем тут голова, когда точно задействованы только глаза или уши, и нейроны бегают вслед гибкой психикой. О том, что решения человеком принимаются вне мозга, уже активно говорят современные «маги» разума. С возрастом человеку все тяжелее браться за новые задачи, потому что устойчивые паттерны поведения как минимум безопасны: вот ходил ты по этой дороге десять лет и ничего же не случилось, можно ходить следующие десять лет на полуавтомате, потому что сознанию и подсознанию и так то есть чем заняться: они в постоянном поиске баланса, утерянного где-то на выходе из рая счастья. Тут, конечно, можно было бы порассуждать на тему потерянного состояния, к которому мы все так стремимся в причинно-следственном мире, и как вы понимаете, Ван Гогу есть что сказать на этот счет. Ох уж этот выдумщик Ван Гог! Но отложим эту интереснейшую тему, потому что в жизни нашего главного героя происходит что-то не типичное, а, значит, заставляющего его выйти из привычного полуавтомата и пошевелить нейронами.

В синих трико, с голым торсом и тапками на босу ногу Суровин вышел из душа и на ходу вытирал мокрую и довольную голову. Сегодня утром последствия от встречи с душой мира, наконец, сошли на ноль, и он чувствует себя бодрым и свежим, и вспомнил одну важную мысль, которую недавно вслух высказал Ван Гог, пытаясь спасти своего ушедшего в самоволку друга. Суровин огляделся. В душевой еще плескается Юля, и кроме них здесь никого нет. На свежую голову ему вспомнилась одна важная высказанная мысль и ее надо срочно записать и попытаться обдумать.

Он дошел до конца подвала, достал из-под коврика ключ и открыл дверь в помещение. Само собой об этом помещении знают немногие, а входил и входит сюда только он. Помещение просторное, квадратов двадцать. Посередине на круглом столе ноутбук с принтером, на стене две доски. Одна доска посвящена большей частью генералу Лоутону и его окружению. Информации по ним немного, но все что есть, исправно копится, по той простой причине, что Лоутон не оставляет попытки переманить и подкупить. Вторая доска посвящена главному врагу Суровина и остальной части человечества – купиру. В остальном же помещение хмурое – серые стены и зеленый ковролин на полу, за то ничего не отвлекает.

Он написал на бумаге: «Протоколы!» и подчеркнул. «Изменение исходного протокола Рудова». Изменения вносил Львовский. То, что людям перепало за просто так, как помощь, люди под себя додумали: суррогаты стали более покорными, менее человечными. Это в целом удобно, правда может так статься, что для той задачи, для который были «созданы» теперь не годятся.

Задача: поговорить с Львовским об изменении в изначальном протоколе. Он отрезал все написанное и прикрепил к доске на канцелярский гвоздик. И еще бы постоял, оценить картину целиком, но в коридоре услышал голос Юли и быстренько вышел, закрыв дверь и положив ключ на место.

Накинув белый халатик на голое тело, она подлетела к нему, обняла и горячо поцеловала в губы.

– Я так рада! Сегодня отведу Аню к девочкам, сделаем ей прическу, погуляем. Она такая хорошенькая, прямо куколка.

– На территории. Гулять на территории, – подчеркнул основную мысль Суровин.

– Ну конечно, можешь на меня рассчитывать. Я не подведу, мы хорошо ладим и подружимся. То есть на кухне я теперь не работаю? Правильно? Совсем?

– Нет, я дал распоряжение: теперь ты только в моем распоряжении. Какая-то фраза странная. Твоя работа – Аня.

– А я думала, ты.

– Я – это приятность, не хочу навязывать тебе ребенка, как обязанность. Но вижу, вы поладили, так что занимайся чем тебе приятно.

Юля покрутилась вокруг себя, пожала плечиками и сказала: – Я так счастлива. Прощай – кухня! Только любимый мужчина и любимая работа.

– Аня большая выдумщица, иногда парадирует чужие голоса. Не пугайся, мне всё рассказывай. Если что-то срочное, сразу звони. Львовский скоро перевезет остатки лаборатории на бывшую фабрику, второй этаж освободится, отгородим часть этажа стеной – для тебя и Ани, у вас будут четыре комнаты: детская, спальня, игровая, в четвертой – сама придумай.

– Мммм, гардероб, но главное, чтобы ты в спальню почаще заглядывал. Я бы вообще из постели не вылазила, – игриво сказала она. Юля – классная, это ее исчерпывающее определение. Уютная, кокетливая, манкая и общительная: дать ей волю на втором этаже будет куча ее подружек. Предвидя это досадное неудобство, Суровин подумывает, как аккуратно объяснить невозможность прежней активной дружбы. Таковы условия.

Он пальцем отодвинул еле державшийся на плечах халатик и порывисто поцеловал упругую, девичью грудь, потом ослабил поясок и залюбовался открывшейся картиной и, как пишут в любовных романах, даром что ли стоял на полке «Прекрасный герцог» с хрипотцой сказал: – Идеально, – и они еще немного чистые задержались в ванной, прежде чем каждый разошелся решать текущие задачи.

В этот четверг тихая рабочая атмосфера «Расы» наполнена бурлением, накопившимися мелочами, которые надо решить здесь и сейчас, и конечно же переездом умников в соседнее здание. В коридоре то и дело раздавались звуки шагов, падающих коробок и обсуждение, и первого, и второго.

Разбирая письма и новые сообщения, он передал через дежурного приказ Львовскому зайти к нему в ближайшие полчаса. Разобравшись в группой Горна, и сдав ночную смену Александр Щукин получил двое суток дома, Гофман выйдет только завтрашним утром и оставшись без правой и левой руки Суровин легко справлялся, потому что обе эти руки до этого выгребли основную работу. Полковник Яровой прислал «отказную» на Джека Гордона – его не заинтересовали откупные от состоятельного американца и в ближайшее того отправят в протокол. Суровина это удивило: пожалуй, на его памяти это первый раз, когда хорошие деньги не помогли. Обычно деньги, мозги и присмотр для ребенка решают все проблемы работающего отца-одиночки. Ну что ж: исключение подтверждает правило, снимут потом фильм-расследование об исчезновении крупных бизнесменов на территории «дикой» России. Надо будет глянуть.

К нему пару раз заглянули за подписью, когда пришел Львовский.

– Доброе утро! Вы пожелали меня видеть. Иван, я съезжаю. Вам пора обзавестись кабинетом по статусу, попросторней!, – сказал Львовский, пребывавший сегодня в отличном настроении, синем пиджаке и брюках в полосочку.

– Да, мне по статусу бы космический корабль с лазерной пушкой на ИИ, красотку на пульте управления, но как потомок рухнувшего СССР я доволен своей каютой, осталось только найти красную герань с мухами. Присаживайтесь, профессор. Как переезд?

– По плану, – сказал он усаживаясь на стул, закинув ногу на ногу и приставив трость к столу.

– Был план?

– Так точно. Был план: переехать.

– Вы отправили запрос на трех женщин? Почему? Прошлый эксперимент сто процентов фатальный.

– Будем пробовать другой день цикла. Среди камней большинство мужчин, но женщины тоже есть. Савва выдвинул предположение, о сильном влиянии дня цикла на успех.

– Ясно. Заявку одобрю. Я задам вам один вопрос, очень важный, – сказал Суровин и выждал небольшую паузу, дабы собеседник настроился. Он благосклонно склонил голову, подтверждая готовность услышать и ответить.

– Почему вы изменили протокол Рудова?

Вопрос его удивил. Львовский задумался, потер аккуратную бородку и ответил: – Особой причины не было. Суррогаты сразу заинтересовали Серова, но второй протокол – экспериментальный дал хороший результат в управляемости суррогатов. Поиск идеального солдата, полковник, не закончится никогда там, где живут люди. Сначала их тренировали, потом в некоторых фэнтези кастрировали, потом улучшали их оружие, в последнее время – интеллектуальные способности. Этот поиск обнажает человеческий страх перед миром, а страх по Ван Гогу разгоняется вселенной и будет только расти. В русском языке есть точная поговорка: у страха глаза велики. «У страха тысяча глаз», – говорят немцы. «Как правило, ты боишься совсем не того, чего следует», – говорят китайцы. «Если ты никого и ничего не боишься, значит, ты самый страшный», – говорят арабы. В тот момент мы не были самыми страшными. Однозначно.

– Сколько суррогатов создано по первому протоколу?

– Семнадцать. Это точно.

– Сколько из них живы?, – уточнил Суровин.

– Из «Расы» вышло семеро. Причина потерь – низкая управляемость.

-Ликвидировали?

– К сожалению, да, – с горечью ответил Львовский.

– Десять – это очень много, это больше половины.

Львовский вздохнул и ответил: – К тому же мы не умели с этими существами работать, сейчас их осталось бы на службе чуть больше.

– Я хочу, чтобы вы создали двух суррогатов по первому протоколу.

– Хммм, – задумчиво протянул Львовский, – мы, конечно, можем. Только подобного рода запрос нужно одобрить лично у Серова. Простите, полковник, но как приказ я это принять не могу. Вы не можете вмешиваться в дела научной службы и между нами: у меня особые указания на ваш счет. Понимаете? После некоторых обстоятельств вашей личной жизни – я не верю слухам и не собираю их, но их ходит очень много, я должен докладывать обо всех подобных просьбах в особый отдел при штабе. Мне отправить запрос? Или вы сами?

– Я сам. Серов одобрит, – уверенно сказал Суровин, уже представляя на бумаге свои доводы и сдерживая вот эту бочку из гнева и «нефти» внутри, – для запроса мне нужна будет статистика по протоколам: сколько, когда, выживаемость, количество удачной адаптации.

– Иван, я хочу с вами поговорить об одном, личном деле.

– Слушаю.

– Годы идут, – хрипнул голос профессора и посмотрел на трость, – купир скоро доберется до меня, я, итак, по его мере зажился. Я составил для штаба протокол наблюдения за десятком людей моего возраста. По сравнению с медкартами незараженных до эпидемии – это касается и мужчин, и женщин – деградация внутренних органов и костей после пятидесяти лет ускоряется. Я знаю, что скоро умру. Это печально, это никак не радует. Купир очертил конкретные сроки. Феномен жизни, когда прижился, не хочется уходить. Хочется смотреть и смотреть как весной появляются листья. Мои сыновья пропали без вести, мой род прервался.

Несмотря на шероховатость наших отношений, вы мне нравитесь. Вы достойно прошли медные трубы: вы видите в людях хорошее, стараетесь найти слова поддержки и грамотно выстраиваете границы, потому что к таким людям тянутся и стараются присвоить. Прошу, поддержите Савву! После моего ухода только он сможет достойно продолжить моё дело. Он не силен в межличностных отношениях и боюсь ему сядут на голову лаборанты и доктора. И позвольте моей жене остаться в «Расе»: она всю жизнь посвятила мне, она моложе и проживет, потеряв детей и мужа чуть дольше в одиночестве. Не выкидывайте ее отсюда: это сломает ее.

Я прошу об этой услуге за услугу: после исчезновения вашей жены меня попросили написать на вас характеристику, и я «забыл» не очень приятные моменты, – сказал Львовский и некоторое время смотрел через окно на летнее, солнечное утро, а Суровин не торопил. Пусть выскажется.

– Сложно терять близких. Вам хочется вернуть ее – мне терять нечего. Если отдать им двух суррогатов по первому протоколу, хоть по всем остальным, они не воссоздадут сам протокол.

– Вы не так поняли, профессор, – деловито оборвал его Суровин, – ничего из «Расы» нашим потенциальным друзьям не уйдет. Если буду на этом месте за Саввой присмотрю, и ваша жена в знак уважения к вашим заслугам может здесь оставаться столько, сколько будет нужно. Что если первый протокол идеален для нахождения вблизи объектов купира, вроде Чертова городища и Йеллоустона?, – спросил он и откинулся на стуле.

Профессор замер, мысли его резко развернулись по сказанным словам и было видно, как меняется взгляд от рассеянно-задумчивого до максимума, который может выжать этот отточенный десятилетиями ум.

– То есть…то есть…, – сказал он и прижал руку к сердцу.

Тут уже полковник подскочил, налил воды и подал Львовскому: – Позвать врача?

– Нет, сядьте!, – приказал профессор и немного отпил, – я никогда об этом не думал. Никогда не думал, что ничего улучшать не надо, что улучшать, значит портить. Старый я болван, еще вас заподозрил в предательстве! Простите меня Бога ради!

– Это только предположение, – успокоил его Суровин.

– Это я должен был предположить! Я должен был предложить одновременно использовать несколько протоколов!, – дрогнувшей рукой он поставил стакан на стол, – эгоизм такая приятная вещь, человек не в силах не только отказаться от него, но и разглядеть. А наш философ Ван Гог недавно сказал, что гениальность – это обычные вещи под необычным углом.

– Это только предположение, – повторил Суровин.

– Но это разумное предположение, ведь я знал, как странно появился протокол в готовом виде, – он вздохнул, – и все-таки пока предположение. Поступим так: я сам напишу запрос на открытие по старым протоколам, укажу ваше имя – пусть знают, что вы хорошо делаете свою работу. Через пару дней разрешение точно будет, пока прикажу подготовить состав и ванны.

На этом профессор счел разговор оконченным. Мысль об эффективности первого протокола вытеснила грустные мысли о возможной скорой собственной кончине, придала ему заряд бодрости и уходя он забыл трость, так и шел по коридору прихрамывая и хмурясь, подключив все мозговые мощности для решения новой, важной задачи.

До двух часов Суровин протащил трех суррогатов по опросникам, в том числе по новому «Н» опроснику. Ничего так, с каждым разом дается легче и легче. Боров органично вписался в новый протокол и предложил его продлить и ужесточить. Умиротворенную атмосферу бывшего хлебного завода разрывали крики и угрозы, за которыми следовали мирные протоколы и предупрежденные люди реагировали спокойно, сотрудники же научного корпуса прижимали головы и старались поскорее уйти подальше от этого места.

Заметив, как он с Боровым и его офицерами уходят на обед, Ван Гог отложил уголь и незаконченный рисунок и догнал их.

– Добрый день, полковник, – солнечно выпалил бракованный суррогат.

– Где второй!?, – сухо спросил Суровин.

– О, пошел за углем. Глаз с него не свожу, все по плану. Знаете, я понял механизм формирования темперамента человека.

– Хочешь об этом сообщить?

– Да! Мне нравится говорить с вами, – чистосердечно признался Ван Гог и нарвался на хмурый взгляд Борова. Боров терпеть не может обоих бракованных суррогатов, где-то на подкорке мозга он, вероятно, чует, что по крайней мере вот этот умнее его, а такого по служебному расписанию быть не должно. Он предлагал их запереть, приковать, ликвидировать. Можно в любом порядке по предпочтению.

Когда в школе идешь в компании крутых пацанов и к тебе подходит чудик нельзя прямо так взять и начать с ним говорить. К тому же чудик недавно прикрывал беглеца, чем отсыпал проблем. В общем, иногда кажется, что в жизни – это примерно, как в школе: сначала – столовка, потом всё остальное.

– Зайдешь в пять доложишь о дисциплине в общежитии, – коротко ответил Суровин и весь обед слушал бубнеж Дениса Борова о бесконтрольном перемещении по территории предприятия двух бракованных суррогатах и возможных опасностях.

Затем он выкроил полчаса на прогулку с Аней и Юлей и оставил их, когда речь зашла: – А не сшить ли нам новый гардероб Оливке (кукле), – и засел за разбор почты. Обычно это лежало на Гофмане, но сегодня столько привалило, что нужно начать разбирать. В одну стопку – разберет Виталя, в другую – срочное и все-равно мне придется вникать. В первую: ля-ля-ля, стройматериалы, строительство перехода, записки прораба, перечень заказанных химикатов для лаборатории – просто подпись, вторая – письмо из штаба и личные дела на участие в протоколах. Спать еще хочется, летом от жары ужасно тянет в сон. Это что такое?!

Суровин закрыл папку с личным делом претендента, резко взбодрился, снова открыл, пробежался глазами по послужному списку, вызвал дежурного и приказал срочно вызвать этого самого претендента в «Расу». Как раз в это время позвонил Жора Яровой и надолго затянул разговор, расспрашивая о том, о сём, о службе, о дочери, вперемежку травя байки о пограничниках-сталкерах и случайно найденной в Чечне коммуне выживших людей, которых предстоит переселить на Урал. Суровин включил беспроводные наушники и поддерживая разговор, подтягивался на турникете всё ожидая, что Жора скажет к чему такая долгая прелюдия. Но Жора всё не говорил, Жора как будто сам чего-то ждал, и они еще обсуждали отчаянного Горна – к слову на нынешнее время легендарная личность, как дежурный доложил о прибытии претендента и Суровин только кивнул и махнул рукой, слушая, как люди Горна вышли ночью из окруженного камнями здания к аэропорту…

В общем прошло еще с полчаса не трудового занятия в трудовой день, прежде чем Суровин сказал, что обязанности зовут. Претендента у входа не было. Пусто.

– Где?!, – спросил Суровин.

– Прокопьева уже осматривает, – доложил дежурный. Суровин резко открыл дверь и ворвался в медицинский кабинет, как будто боясь не успеть и крикнул:

– Ирина Витальевна, вы нарушили последовательность! Я его еще не подписал. Ты – за мной! Быстро! С вас объяснительная!

Похудевший и заметно посеревший от прожитого Владимир Большов натянул обратно футболку и рубашку, смущенно глянул на застывшую от досады врача, которая очень не любила писать объяснительные и попадать в просак, потом он прибавил шагу в коридоре, чтобы не отстать и войдя следом в маленький кабинет услышал приказ Суровина: – Садись. Как ты узнал об этом месте?

– Меня сюда привезли. Адрес не знал.

– Как твои документы оказались у меня?

– Мы разговорились с Горновым Матвеем, он дал список, я собрал, он отнес.

– И всё?, – спросил Суровин, давая шанс Большову признаться.

– И всё.

– Мы на днях с тобой созванивались. Ничего не предвещало. Но ты промолчал, потому что знал кто будет, решать и кто может отговорить. Матвей Горнов не соблюдает секретность.

– Он знает когда и кому что сказать, – многозначительно сказал Большов, – такие места от местных спрятать невозможно: кто-то что-то слышал, видел, догадался, пусть даже по слухам. И тебя было не сложно связать с суррогатами, но я не знал, что ты здесь делаешь, хотя догадывался.

– Решил в обход меня пойти!, – «прижимал» Суровин.

Большов закатил глаза и ответил на претензию: – Есть много способов повалить дерево, я выбрал самый легкий.

– График службы?

– Десятого августа написал рапорт, на службу с десятого не выходил.

– Рапорт подписан?

– Не знаю.

– Уклонение.

– Мне как-то везет с начальством, не повесит уклонение.

– Это еще посмотрим. Поясни наколки на спине?

Вова помялся, потом решил была – не была и признался: – По молодости налупил. Славянские руны.

– Поясни решение вступить в протокол, – продолжал в том же духе допроса Суровин. Решение «повалить дерево» легким путем его задевало: мог спокойно позвонить и обрисовать ситуацию. Нет – значит нет, пусть теперь объясняется. Так как они вместе служили он может со спокойной совестью отдать претендента Борову, тут как во всех областях – если знакомы, то беспристрастностью будут сложности. Учитель не учит своего ребенка, хирург не оперирует родных.

– Я же все написал, – с надеждой сказал Большов, откинулся на стуле, покачал головой и с горечью повторил написанное, – нет мне жизни, не осталось. Каждую ночь снятся Костюченко. Я должен был забрать их. Понимаешь, должен был сообразить и забрать, а вместо этого попытался отвлечь на себя. Свалил. Мои ошибочные действия привели к гибели всей семьи: трое детей в доме: собирали по частям, а у меня и оружие, и колеса под жопой были. Гришку я за руль садил, столько восторга пацанского было: возьми, говорил, меня к себе служить, тоже на машину заработаю, маму буду возить. Бросил я их там. Вот и всё. Теперь хочу покоя в башке.

– Я читал разбор твоих действий от штабных. Защита мирного населения не отрабатывалась взводом Исты, «сигналка» не сработала. Тебя не учили организовывать оборону мирного населения. Нападение было неожиданным, и превосходящим оборонный резерв военнослужащих Исты. В той ситуации невозможно было спасти всех.

– Всех нет, Костюченко я спасти мог, но не помог, – ответил Большов, – и Леху тоже. Никого. Зачем тогда мне это слабое тело? Даешь латы и щиты.

– Есть данные, что у тебя завязались личные отношения, – аккуратно сказал Суровин, вместо: Нина звонила с порцией свежих сплетен. После расселения Исты она держит руку на пульсе жизни Истовцев: кто как устроился на новом месте, кто с кем спит, кто где работает. Ну как обычно в ее манере: удобно получать концентрированные сведения в одном месте, пусть и не всегда в приятной форме.

– Лика брата потеряла, я тоже. Она приходила в больницу, так одно за другим…

– Она беременна от тебя, – коротко подытожил Суровин.

– Да, я у брата женщину, получается, забрал.

– И бросил ее в положении, – осуждающе поцокал языком Суровин и покачал головой, – Левират – в древности принято было выдавать вдов за братьев погибшего мужчины. Если баба – проверенная, нормальная, пусть в семье остается, – как рука?, – чуть, совсем чуть мягче, чтобы посетитель не думал, что тон беседы кардинально поменялся, спросил Суровин.

– Нормально. Плечевую кость по кусочкам собрали, что не смогли – протезом закрепили. Док сказал, повезло, что камень плечо почти не задел, так трещина. С раздавленным плечом рука бы висела. В остальном, как у всех: спица в руке камнем покрылась. Каменным…налетом от купира.

Ивана вдруг осенило! Так неожиданно и так очевидно! Весь кабинет засиял этой догадкой! Недостающее звено для его плана нашлось там, где и не замечалось, и не думалось, а ведь не пряталось и всегда на виду находилось.

– А ты откуда знаешь о Лике?!, – выпалил старший лейтенант.

– Это не закрытая информация. В общем по твоему делу так: в протокол тебя не возьму: у тебя ребенок будет, не должно быть сильных привязок к миру. Если отец, хотя какой он отец, если мужчина бросил детей, тогда еще можно. Хочешь Родине послужить, вину искупить и жизни не рад. Есть один вариант. Можно сказать в чистилище спустишься. Если вернёшься, то с душой чистой, как у младенца, а если нет, то одним махом все вопросы закроешь. Пойдешь?

Большов посмотрел на свои руки, утер ладонями лицо и глухо ответил: – Пойду.

– Хорошо. Сейчас возвращайся домой, ведешь себя, как обычно. Ты Лике говорил о своем решении?

– Никак нет, – буркнул старший лейтенант.

– И без самодеятельности: я тебя, если что, и на том свете достану. Родина лучше знает, как и когда. На службу вернешься по графику: я договорюсь, твой рапорт аннулируют. Бегай больше со своими. Должен быть в хорошей физической форме. Мне не нравится, как ты выглядишь: сейчас пойдешь обратно к врачу, она тебе выпишет для бодрости и чтоб ел нормально, и спал. Как спишь?

– Вообще не сплю. Тебе разве никогда кошмары не снились?

Суровин оставил вопрос без ответа. После отъезда американской гражданки на Родину, камень-Витька перестал появляться. Тоже исчез. Вместе отчалили из его жизни. Он даже как-то сомневался: не Джеки ли что-то подсыпала в еду, но так как ел он приготовленное ее женскими руками крайне редко, то отмел эту возможность.

– Что за задание?, – спросил Большов.

– Скоро. Очень скоро узнаешь, – сверкнули глаза Суровина.

Большов с сомнением посмотрел на Ивана: то прессует, то улыбается, то говорит загадками.

– После врача, – он подал записку для Прокопьевой, – тебя отвезут до Рабочего городка. Ты всё еще там живешь, с Истовцами?

– Так точно.

– Свободен. Спать, есть и бегать, Вова, бегать, есть и спать. Готовься.

– Наверное, я должен спасибо сказать, только не пойму, за что, – брякнул Большов.

– Свободен, – повторил Суровин и когда Большов отбыл на медосмотр, сияя уставился на стену, обдумал новенькую, свеженькую мысль, записал ее на бумажке, спустился в свою тайную комнату в подвале и прицепил на купировскую доску. Протезы, спицы, любые искусственные включения в теле покрываются камнем. Тонкий-тонкий слой.

– Но каменный, – сказал он вслух и дописал, – как купир идентифицирует своих? По камню внутри живого организма? По измененной ДНК?

Теперь уже у него полетели-полетели нейроны, связочки, картина становилась объемной, обрастала деталями: вся соль в деталях, тем более, когда встречаешься с чем-то сверхъестественным. Суровин не тешит себя мыслью, что умнее всех. Во-первых, во-вторых, и последующих – это не так. Взять того же Львовского – куда, допустим, ему тягаться с профессором, особенно на его поле. Человеческое знание столь объемно, что объективно одной человеческой жизни маловато постигнуть его целиком. Но у него третий уровень секретности! Он знаком со всеми выводами, которые сделали наши умники по купиру и просто хочет взглянуть на всё доступное человеческое знание с учетом того, что известно только ему. От мыслей его отвлек звонок в коридоре, звонят на стационарный. Судя по звонку – звонит дежурный.

Идя к телефону, он мельком заметил в Щукинском кресле недовольную дочь. Она противно недовольна, как может быть недовольна женщина, когда ждет, что ты в один миг поправишь реальность и ей станет вкусно и приятно.

– Да. Пусть зайдет, – ответил Иван на звонок, обернулся на дочь и выразительно спросил: – Что? Случилось?

– Ты такая хорошенькая! Такая миленькая! Вот тут бантики! Вот тут туфельки, и помадка розовая с блестками?! Я что кукла?!, – эмоционально выпалила Аня, парадируя Юлю и добавила, – нельзя так пытать людей.

– Она – твоя няня с сегодняшнего дня, в вопросах расписания обязана ее слушаться, блестки, бантики по желанию, – держал оборону Суровин.

– Я не давала согласия! Она ничего так, но няня – это много!

– Будешь жить, как скажу! Ты ешь мой хлеб, крыша над головой есть. Я сказал: няня, значит няня, – начал путаться в словах Суровин. Дети любого доведут.

– Ага!, – нагло выдохнула она и добавила, – тиран!

Вот она так выдохнула, и такую рожищу состроила, что Иван на мгновение растерялся, подбивая внутренние ресурсы. Гены пальцем не размажешь: «Ага» по наследству передалось, один в один их общий папаня так агакал. Если Аленка – ее старшая сестра помягче выросла, девочка-девочка в юбочке и со скрипкой, то в младшей отцовский характер просыпается. Это ничего страшного: он что с шестилетней пигалицей не справится? Цокнув и подойдя ближе, Суровин склонился над ней и уже спокойнее сказал: – Ты помнишь, что недавно мне обещала? У меня очень ответственная работа, я не могу быть при тебе нянькой и, если не будешь слушаться: тебя в садик на круглосуточное, меня на стену камней ловить. И никаких вторых шансов: запомни раз и навсегда: второй шанс – это надежда для неудачников. Выкладываться нужно сразу. Выбирай.

– Ты бы мог предупредить, – примиряюще сказала Аня и засюсюкала, – папочка я тебя так люблю. Я не хочу на круглосуточное. Я когда ночевали, у меня старшие дети еду отбирали.

– И?, – строго сказал Суровин.

– Товарищ полковник, суррогат Ван Гог прибыл, – послышался сверху голос Ван Гога.

– Вангожик пришел, – мягко сказала Аня, – ладно, потреплю ее, ой – потерплю. Ну ты скажи ей, что женщина не должна носить блестки и пусть поучится молчать, у меня голова закипает от слов.

– И, если садик, Ван Гога больше не увидишь никогда. Нет, это не шантаж. Это расстановка сил. Надо беречь своё, Аня: вот то, что тебе досталось от меня – беречь и приумножать хорошей учебой, манерами, работой.

– Спускайся, – приказал Суровин.

– Но я ее не люблю так чтобы уже очень, – тихо сказала Аня.

– Я знаю. Любовь не всегда вышибает плечом, попробуй жить с ней рядом: говори вслух, что тебе не нравится, предлагай свои занятия.

Аня встала с кресла и пошла по лестнице наверх, пообещав постараться.

– Привет, Вангожик, – сказала, чуть задержавшись на ступени, – достань мне змею, хочу устроить серпертарий, одна, блестящая у меня уже есть, – и потопала к себе.

– Аня из-за чего-то расстроилась?, – спросил Ван Гог, смотря ей в след.

– Слишком хорошо живет, – подумал Суровин, а вслух сказал: – Можешь научить ее рисовать?

– О, с удовольствием. Завтра с утра начнем.

– Почему опять один?

– Сдал Менделя Бурану на часок. Я хотел поговорить, но вижу я не вовремя.

– Пойдем прогуляемся, – предложил Суровин и на ноуте поставил себе на семь часов вечера четыре опросника, чтобы как следует устать на ночь. Они вместе вышли через главный вход и свернули под козырек здания, чтобы обогнуть его и дойти до заросшего камышами и ивами пруда, где повара прикормили уток. Пруд в дальнем конце «Расы»: за самим заводом, подсобными помещениями и складами, куда заезжают с запасного въезда. Там еще беседка стоит, которую весной подварили, покрасили, заменили доски, а недавно между берез натянули для Ани шезлонг и качели. Проходя мимо разворачивающейся стройки перехода, Ван Гог прихватил пустую, коричневую коробку, из тех, что аккуратно сложены на деревянных паллетах.

– О чем ты хотел поговорить, слушаю, – сказал Суровин и поморщился от солнца.

– Я думал о времени. Если душа – часть времени, то этим можно объяснить темперамент. Знаете, дети рождаются очень не похожими на родителей по темпераменту. Хотя если брать генетику, то темперамент может быть в отца, в мать, в бабушку, в прадедушку, то есть никакой определенности.

– Ты предложишь определенность?, – усмехнулся Суровин.

– Нет, и этим мы с генетикой похожи! Если время породило душу, и оно неоднородно после Большого взрыва, то души приходят с разным внутренним течением времени. Так складывается внутреннее время человека, оно не зависит от тела. Если внутреннее время бежит быстрее земного, человек всячески старается замедлить его. Он медлителен, темперамент спокойный, действия размеренны, как есть интроверт. Иногда внутреннее время бежит очень быстро и тогда это может считываться людьми, как болезнь. Я имею ввиду аутизм. Их внутреннее время не дает им шанса сосредоточиться ни на чем другом, как на себе. Если внутри время бежит медленно, то человек, вся его внутренняя конструкция, наоборот стремится разогнать время и сравнять внутреннее время с земным. Это живчики, заводилы, темпераментные, страстные люди. Внутреннее время определяет темперамент. Нет плохого и хорошего темперамента, это люди придумали добро и зло. Такого деления в природе нет. Тот, кто писал Библию тоже удивился этому свойству вашего разума. Понимаете? Если бы Библию писал человек, он бы просто не создал плод добра и зла. Не увидел бы. Интересные были ребята, любопытно было бы с ними пообщаться.

– Может быть, все может быть. А что ты думаешь об утверждении: человек использует мозг только на десять процентов.

– Десять процентов – это не мало, – с улыбкой ответил Ван Гог, – я уже говорил: мозг – это только тело, человек думает через образы. В детстве и молодости идет активная выработка образов, но в старости – даже при исправности мозга физически, процессы резко замедляются. Думаю, психика устает думать через образы, к тому времени их накапливается слишком много. Происходит деградация, лишние образы забываются, стираются, наблюдается зацикленность на каких-то одних образах, например, как чудесна была жизнь лет двадцать назад. Деменция, старческое слабоумие, забывчивость – система готовится к распаду, ей сложно думать через все созданные образы. Смерть была задумана, как возвращение времени ко времени, вообще-то Апокалипсис – это обещание, а не приговор. Вас приободрить хотели, а вы зачем-то испугались. Мы смотрим на благо через мутное зеркало.

Недавно я закончил прослушивать аудиокнигу одного писателя, наш современник. Так понимаю одно время была популярна идея через искусственный интеллект передавать знания сразу в память, минуя сознание. Обучение через ИИ во сне. Очень любопытная идея, очень интересная, но боюсь ничего в итоге не вышло бы: люди учатся через создание образов. Во сне невозможно создание образов. К тому же, даже если бы каким-то образом предположить, что прогресс пробрался в мозг, я вас уверяю, все добровольцы переживут раннюю изношенность сознания. Вы не можете экспериментировать со своим разумом, не имея точного ответа, что такое ваш разум. Это было бы самоубийственно.

Знаете, полковник, в этой книге герой-вор летает по разным уголкам вселенной. Я много встречал такого в фэнтези – покинуть Землю – одно из стремлений человечества. Более того, там, во вселенной, на незнакомых планетах люди живут, как ни в чем не бывало. Как в соседнем дворе. Понимаете? Ну это же не правда, – сказал Ван Гог.

– Конечно, не правда. Это фэнтези, ссур.

– Я понимаю, но это невозможно!, – вдруг безапелляционно заявил он и добавил, – надо предупредить людей. Когда они покинут планету, то половину лишится рассудка, другая половина начнет бесконтрольно мутировать. Бежавшие на Урал люди, как отошли, часто говорили, что скучают по дому: тоскует поляк, немец, ростовчанин – мой сосед, очень хотел вернуться в Ростов. И до эпидемии люди после эмиграции испытывали сильнейшую тоску и тягу по дому. Так выражается зависимость от структуры планеты, вы тогда не захотели слушать про астрологию, полковник, а это ведь тоже влияние структуры. Но люди очень хотят быть независимыми, им даже обидно думать, что они от чего-то или от кого-то зависят.

– Подожди-ка, подожди-ка, о каких это людях говорит суррогат, которых надо бы предупредить, – подумал Суровин и вслух сказал, – ты предполагаешь, что в случае захвата планеты купиром богатенькие люди сядут в корабли и улетят к новой планете, нагадив тут своей бесконечной алчностью.

– Такой вариант возможен.

– Прости, но пусть валят, – прямо и грубовато высказался Суровин. По общей связи резанул неприятный звук, как будто кто-то включил микрофон и уронил, растяпа, а потом вжох и заиграла веселая, детская песенка: -

Бу! Ра! Ти! Но!

Буратино!

На голове его колпак,

Но околпачен будет враг,

Злодеям он покажет нос

И рассмешит друзей до слез,

Он очень скоро будет тут,

Скажите, как его зовут?

Бу! Ра! Ти! Но!

Буратино!

Он окружён людской молвой,

Он не игрушка – он живой!

В его руках от счастья ключ…бжих

С вышки, откуда играла музыка, спрыгнул на стену Мендель, зацепился, зацепился, спустился, рванул в сторону.

– Я ведь должен положить этому конец! Должен как-то отреагировать!, – подумал Суровин и заметил возле административного здания людей. Это они молодцы, быстро среагировали. Они с Ван Гогом уже довольно далеко ушли и сворачивали к пруду, так что Суровин не разглядел кто конкретно успел быстро среагировать. После прогулки назначу-ка я Менделю карцер на сутки, а карцер у нас будет, у нас будет – в основном здании бывшего завода рядом с камерами содержания не прошедших опросник суррогатов.

– И, знаете полковник, я не могу ответить с точки зрения науки, что такое мертвая лягушка – это живая материя или неживая материя? Как вы думаете, полковник?, – скороговоркой спросил Ван Гог.

– Отжившая!, – уверенно ответил он.

– Тогда стоит ввести этот термин, потому что для мертвой лягушки нет определения.

– Живая материя предполагает конечность, Ван Гог.

– Да, я понимаю.

– Тогда подумай вот о чем: как нам победить купир?!, – спросил Суровин.

– Никак, – с ходу сказал суррогат, – люди слишком много на себя берут. Как вы можете победить океан, моря, горы, землетрясения, цунами? Целую стихию. Вы в разных весовых…нет, даже не в весовых категориях, в принципе в разных системах проявления общего разума расширяющейся вселенной. Вы можете только поискать союзника, но, так понимаю, он сам вас нашел, – сказал Ван Гог, мягко улыбнулся и кивнул.

– Она, – поправил Суровин и добавил, – но я ее не понимаю.

– Думаю, она милостива и не даст вам слишком сложную задачу. Может стоит упростить все до простейших образов.

– Лететь в Йеллоустон.

– Это где-то в Северной Америке, – с любопытством сказал суррогат, намерено не стал расспрашивать, только снова вежливо улыбнулся.

– Мне нужен твой совет, как еще можно понять ее и как сделать, чтобы она слышала, понимала меня. Понимаешь?

– Хотите ей что-то приказать?, – шепотом сказал Ван Гог и по ребячески обернулся, не слышал ли кто эту глупость.

– Попросить, – хмыкнул Суровин.

– Она не может победить купир. И раз она связалась, ей что-то нужно от людей, полагаю, именно для этой цели. Подумайте об этом, только не слишком сложно. Наша прекрасная планета прекрасна в простых формах, а все сложное здесь напрямую связано со временем. Минутку!, – сказал суррогат, поставил коробку под ноги и бегом бросился к пруду. На бегу он занырнул в пруд, и плеск потревоженной воды и шум строительных работ по возведению перехода помешали Суровину услышать ровный звук приближающихся шагов. Скоро победно держа безобидного ужа в вытянутой руке, Ван Гог вышел на берег, мокрый с ног до головы.

– Полковник Суровин!, – окликнул его знакомый голос, который он никак не ожидал услышать.

– Лейтенант Зубров!, – поприветствовал его гость «Расы» и протянул из папки лист со знакомой подписью, – по приказу генерала Серова мы должны как можно скорее доставить вас в штаб.

– Сколько у меня времени на сборы?, – удивленно и быстро стараясь сообразить чем этот приказ мог быть вызван, спросил Суровин.

– Нет времени на сборы. Вы садитесь в машину, и мы едем. Отдельно генерал просил вас не отдавать никаких распоряжений, пока вы не ознакомитесь с важной информацией. Даже указаний касательно личной жизни. Пройдемте!

Ван Гог сделал вид, что идет по своим делам и по-английски напел: – Ах, эта девушка – красотка, несу ей подарок. Пригляжу, пригляжу за ней, ей, ей.

Суровин хотел было просто показать знаками, чтобы тот передал приказ вызвать Гофмана или Щукина, или Борова на худой конец, этот невинный приказ никак не мог ни на что существенно повлиять, но его сразу взяли в кольцо, не плотное, но взяли. Со всякого ракурса виден и он отказался от этой идеи.