Читать книгу Золотой миллиард 2 - Алиса Кортно - Страница 13

20 августа 2041 г (вторник)

Двадцатое августа, вторник был будним днем в расписании закрытой, секретной, военной организации «Раса». По расписанию менялись постовые и работники на кухне, над конурой оставленных скорее по привычке, чем по необходимости собак летали бабочки. Чистое небо с восходящим огромным желтым шаром обещало жаркий, летний день с потными подмышками и желанием спрятаться в тени, с холодной водой из холодильника и перегретыми автоматами.

В эту картину не вписывалась маленькая девочка, играющая в футбол с двумя по виду молодыми мужчинами – Ван Гогом и Менделем. Обычным человеческим людям некогда было играть и радоваться лету, у них более серьезные обязанности, потому что если нет более серьезных обязанностей, то их жизнь выглядела бы бессмысленной и пустой и кушать было бы нечего, но Аня о таких мелочах не думала. Под присмотром отца, усевшегося на лавочке в тени, как старый дед с таким же ворчливым, колким взглядом он устал уже созерцать эту бессмыслицу, не то, что в ней участвовать.

На стороне Ани играл Мендель. Он честно пасовал Ане, как только у него оказывался мяч, поэтому они дули по очкам несмотря на поддавки Ван Гога. Воротами сегодня были два камня с одной стороны и два камня с другой стороны. Обычные два камня, которые они нашли возле дороги, а не те, что нападают на людей. Аня бежала с зеленым футбольным мечом, подтянула его к себе ногой, стараясь подражать футболистам. В голове это выглядело просто и красиво, у нее вышло не так эффектно и мяч по итогам дружеской встречи снова ушел Ван Гогу.

– О!, – вскрикнула она, поправила задравшиеся шортики и побежала догонять противника.

Как бы сказал комментатор, Мендель перехватил инициативу, вернул мяч и после небольшой пробежки пасовал младшей Суровиной. Ван Гог бросился догонять человеческую девочку с обычными человеческими мышцами и быстро бы догнал, но перешел на шаг, когда она пробила ворота и радостно закричала: – Гол! Гол! Гол!, – взревели трибуны, в едином экстазе зрители соскочили с мест. Мендель подбежал к ней, подхватил на руки и подкинул.

– Осторожней!, – прикрикнул Суровин.

Игроки сделали вид, что не услышали, и игра продолжилась в другом формате. На ворота встал Мендель и по очереди Аня с Ван Гогом отрабатывали «забивной мяч». Через десять минут Иван посмотрел на часы и крикнул: – Н сегодня хватит. Русский и математика.

– Ну папа. Савва такой скучный, – недовольно поморщилась девочка.

– Отставить разговорчики. Быстро за уроки, – сказал он тем спокойным тоном, какой бывает у отцов-военнослужащих и у матерей из священной когорты учителей. Их дети должны быть образцовой витриной их компетенции. Если не можешь дисциплинировать своего ребенка, какой же из тебя командир, если не можешь научить своего ребенка, какой же из тебя учитель. Вообще, Ане не повезло, и она это усвоила.

– Слушаюсь, товарищ папа, – подражая его тону заявила девочка, обещая себе запомнить родительскую несправедливость и не издеваться так над своими детьми. Она взяла протяную кофту и накинула на плечи.

Не остывший после игры Мендель толкнул Ван Гога и встал в стойку, предлагая размяться в рукопашке. Им показывают приемы борьбы, и это его любимое времяпровождение. Ван Гог проявил равнодушие и пошел попрощаться с Аней, прежде чем вернуться в общежитие. Неугомонный, активный, как молодая овчарка Мендель разбежался и с ходу толкнул собрата. Удар такой сил у человека может легко привести к сотрясению. Ван Гог поднялся, отряхнулся, уничтожающе-мудро посмотрел на «молодую овчарку» и пошел своем путем, но не тут было. Сзади ему прилетел возмущенный отказом пендель.

– Вдарь ему!, – с жаром подумал Суровин, как какой-нибудь батя, чьего сына на площадке прессует хулиган.

Ван Гог снова спокойно встал и отряхнулся. Мендель пробежал кружок с горячими от восторга глазами, и сделал новый заход. Перед самым его носом, Ван Гог развернулся и поставил подножку. Мендель эпично грохнулся на спину. Какой красивый момент! Может быть, и сама жизнь была создана исключительно ради красивых моментов и залипательных историй.

– Ван Гог говорит, что все насилие в этом мире от мужчин, потому что они лучше принимают сигнал расширяющейся вселенной, – глядя на эту сцену сказала Аня и с вызовом посмотрела на отца.

– И что предлагаешь делать?, – спросил Суровин.

– Даже не знаю. Может пусть все мужчины исчезнут, кроме тебя, дяди Саши, дяди Витали, дяди Бори и дяди Львовского.

– А за кого ты выйдешь замуж?, – спросил Иван.

– Если мне прямо очень захочется замуж, то за Ван Гога, – немного подумав, ответила девочка, – пошли уже делать математику. Мендель, фу! Отстань от него, – крикнула она и, дождавшись, что Мендель примиряюще поднял руки, отправилась в здание.

– Оба! Два! Возвращайтесь к себе, – приказал Суровин. На всякий случай, если «молодая овчарка» захочет еще порезвиться. Наверное, как хороший отец он должен донести до Ани гуманные мысли о том, что не нам решать кому жить, а кому нет, но Аня сказала все с такой детской непринужденностью, что он отложил этот серьезный разговор годика этак на два.

В здании «Расы» после утреннего света кажется темно. Навстречу им шел Виталя и с ходу доложил: – Привезли трех «туристов». Савва уже на месте.

Дальше по коридору послышалась возня и громкий разговор на английском. Суровин подхватил Аню на руки и на ушко шепнул: – Закрой глаза, – предвидя, что там, дальше будет картинка не из детской книжки. Его ожидания оправдались. Когда они проходили мимо главного входа их ждал прапор Новиков – сорокалетний мужчина, чудом переживший встречу с камнем еще в начале эпидемии. После этого рандеву Новиков лишился левого глаза, на лице остались шрамы и если шрамы еще как-то украшали мужчину, то покосившееся лицо делало его уродливым и пугающим, как квазимодо. Только горба не хватало. В отличие от Подбережного он не озлобился на своих, и так хотел остаться при деле, что его взяли и держат пока в армии. Вся его злость от ранения перешла на службу, и как следствие – не любит он брать «туристов» живыми, а если привезет, то вечно они у него побитые, потасканные. Куда таких в протокол! Уже сколько раз было сказано.

Вот и сейчас трое добытых в бою пленников в камуфляжной форме без опознавательных знаков с синяками и с подтекшей кровью на лице в сопровождение группы из семи своих прибыли в «Расу». Один загнулся в углу. А так хорошенькие, откормленные, загорелые, как раз на «стол».

Проходя мимо Суровин прикрыл лицо Ани и быстро спустился в подвал, где их уже ждал Савва, разложив учебник, тетради, счетные палочки с карточками букв на столе.

– Открывай, – приказал Суровин и спустил дочь на пол.

– Помощь нужна?, – спросил Щукин из кресла. Вообще у Сани сегодня выходной, но так как в ближайшее время ожидается крупные партии «туристов», отдыхает он в подвале. Читает Достоевского. Он всем рассказывает, что читает Достоевского. Суровин смутно помнил что-то про старушку и Раскольникова. Про убийство и раскаяние. На этом с него Достоевского хватит – тяжеловат. Оголяя пороки и возводя добродетель надо же как-то помнить о других красках жизни. Не его это писатель, определенно не его. Благо, Достоевский не сильно от этого расстроится.

– Отдыхай, – и поднялся наверх, где приказал Витале: – Давай первого, блондина, он на вид самый крепкий. Виталя тоже отдал приказ, вернулся в их каморку, пощелкал пальцами и достал ноутбук. Суровин достал свою папку с серо-железной обложкой, краем глаза заметил оставленную на диване женскую заколку для волос, потянулся и убрал в карман.

– Разрешите доложить?, – вошел через открытую дверь дежурный.

– Новиков?, – спросил Суровин, не отрываясь от бумаг.

– Так точно, сказал у него для вас кое-что есть.

– Сейчас подойду.

– Неужели достал. Не верю. Можно посмотреть?, – с интересом спросил Виталя.

У Суровина тоже глаза вспыхнули огоньком любопытства, он кивнул и вдвоем они вернулись к главному входу. «Туристов» увели на медицинский осмотр. Прапор эффектно выкинул грязную, в чужой крови ладонь вверх и победно улыбнулся, со стороны, кто в первый раз видел Новикова мог и обоссаться.

– Да ну, достал-таки! Красава, – с восхищением сказал Суровин.

– Подождите, полковник, подождите. Сначала оцените, – и Новиков эффектно дал отмашку своим, и начал с затравочки, – сначала обыденность: десять винтовок Сиг, – отрекомендовал он Винтовка SIG MCX-Spear, два ящика «огня», еще две поломанные, может где сгодятся на запчасти, у вас тут умники, приладят, два ящика гранат шестьдесят седьмых, и еще смотри: что-то новенькое, эмки восемьдесят восьмые, – победно посмотрел Новиков.

– Привозили такие, аналог, чуть более легкий шестьдесят седьмых, – козырнул Суровин, – себе-то оставили?

– Само собой, не обидели. Три пистолета эмок восемнадцатых и столько же семнадцатых, магазины тридцать штук, штык-ножи и винчестер старый что пипец, патроны, наверное, на заказ делал или сам. Хозяин полег, подробности не рассказал, – передал Новиков Суровину винтовку. Загляденье. Историей дышит, семейной историей.

– Помянем, воина. Достойно ушел, – сказал Суровин, рассматривая Винчестер. Ничего, в руках хорошо лежит, на ощупь приятная.

– Молодца!, – Суровин хлопнул Новикова по плечу и кивнул дежурному, – но тебе свезло, мало кто такое таскает, да еще в Россию.

– На ловца и зверь бежит. По рации слышал Горн к тебе аж двенадцать тащит, две бабы, а бабы же вам не нужны для дел. Себе оставишь, – и снова едва заметно криво усмехнулся.

Уловив выражение лица Витали, Суровин ответил: – Хватит с меня американок. Баб на стену: пусть оценят, что их правительство с чужой страной сделало.

– Тоже верно, они ж все еще пустые.

– Что по бою?

– Долго держались. Десять: двое ушли, собака. Золото тащили, брюлики, цацки, сдал на входе. Пятеро полегли, этих контузило. Не хотят в плен: Леха поговорил с ними, говорят: после русского плена никто не возвращался. Не хотят сдаваться, думают, пытать будут. Лейтенант ваших сурриков пустил, пацанов поберечь. Шреку ногу разодрало в хлам, даже не пискнул. Потом сами его зашили, антибиотики там, а она гноится, сволочь. Страшнее меня ходит. Может его на ремонт вам сдать? Полезная боевая единица.

– Рану сними на телефон, мне отправь. Напишу, что с ним делать.

Дежурные принесли пять ящиков водки и две коробки с копчёностями. За каждого «туриста» по ящику, ну и благодарность за трофеи.

– Эти обвешанные все были: техники слежения на них все больше. Хотят знать куда люди пропадают. На месте вывели из строя. А Горн двенадцать достал, – с тихой завистью протянул Новиков.

– Еще посмотреть надо, что он там достал: охотники за головами. С вами бы разок сходить, – с сожалением подумал Суровин. Он хотел сходить: Жора не отпускает.

– За Винчестер отдельно тебе в следующий раз найду чем отблагодарить. Пожелания будут?

– Машину бы мне, талоны на бенз есть, а нормальных машин пффф.

– Будет, – сказал Суровин, они пожали руки и на доброй ноте маленького военного триумфа распрощались.

Со стороны умников вышла «туристический» доктор Прокопьева Ирина – свеженькая блондинка тридцати двух лет с холодностью и расчетливостью, какой позавидуют Рейхсляйтер Борман. Суровин ее побаивается, не в том плане, что увидит и боится, а по-мужски побаивается. Вот недавно был удобный момент перевести рабочие отношения в не рабочие, и она вроде как не против, а он галантно дал заднюю. Физически то можно, но эта женщина в отношениях его бы напрягала своей выверенной холодной разумностью, а отношения она хочет.

– Американцы. Возраст: двадцать три – двадцать семь. Блондин сидит анаболиках, так по мелочи анаша. Ничего серьезного. Через три дня в протокол. Потом проведу анализ татуировок, скажу более точно штат. Брюнет весь забит героином, будет ломать. Три дня мало – нужно дней десять до протокола. Последний – ранение в живот, сейчас на стол его, внутреннее кровотечение. Не уверена, что вытащим, но так по анализам только анаша. На ней и протянул.

– Начнем тогда с блондина, – кивнул Суровин и поспешил на свои, безопасные территории подальше от этой женщины с ее ожидающей взглядом.

Виталя закрыл окна тяжелой, темной гардиной и включил на столе желтую, угнетающую лампу времен Сталина. В музее откапали, раритет. Блондина привели в наручниках, помытого, в синем, больничном костюме с короткими рукавами, так что видны его накаченные мышцы с татуировками на плечах. Что-то про музыку и несчастную любовь – предпочитает качалку и тяжелую музыку. Отличная основа пойти попытать судьбу в дикую Россию. Виталя за ноутом удивленно округлил глаза и возвел их к потолку. Ну что сказать: отличный экземпляр хомо сапиенс самец североамериканский.

– Плохо обработали, голова мокрая. Закапает нам пол, – проворчал Суровин.

– Виноват, – ответил санитар – помощник доктора Прокопьевой, и метнулся за полотенцем. Они молча ждали. Блондин само собой решил играть в молчанку, так что помолчим. Они молчали и после того, как санитар натер голову блондина полотенцем и, получив разрешение, ушел. Молчание продолжалось. Блондин моргнул и едва заметно дернулся. Ну и хватит на него время тратить. Виталя грохнул огромные часы на свой стол и зловещим голосом сказал заученную на английском языке фразу:

– You have seven minutes, man, to decide your future (У тебя, мужик, семь минут, чтобы определить свою дальнейшую судьбу), – дальше он обычно молчал и зловеще печатал или делал вид, что печатает. У него включается проигрывать печатной машинки.

– Имя?, – спросил на английском Суровин.

– Джон Сноу, – с вызовом ответил блондин.

– Третий за неделю, выбрал один из популярных ответов, приз в студию, – проворчало в голове Суровина.

– Цель прибытия в Россию?

– Заблудились, карты сбились.

– При вас обнаружено золото, украшения.

– Нашли. Сдали бы по прибытии в бюро находок.

Машинка стучала.

– Откуда оружие?

– Из магазина, – держался блондин, – места-то дикие. Для самообороны. Как я могу связаться с американским консульством в вашей стране? Готов оплатить депортацию для себя и моих спутников. Я очень состоятельный человек. Любые расходы, любые ваши условия. Для меня это золото – сущая ерунда, хотел испытать себя. Понимаете? Мы никому из русских людей не причинили бы вреда и не причинили. Мы никого бы не тронули людей и предлагали вашим пограничникам мирно разойдись. Там пять человек погибло, – дрогнул голос блондина, – в том числе мой двоюродный брат. А мы вместе росли.

Виталя с сочувствием цокнул языком. Потому что даже если это правда, «машина» уже запущена, «машина» не делает исключений.

– Мои соболезнования, – сухо, без соболезнования сказал Суровин, – только эти территории охраняются, они не для «испытаний себя». Имя?

– Джек Стивен Гордон, финансовый директор и совладелец «Юнитипарсифик» – разработка мобильных технологий.

– Доллар в нашей стране стоит ноль рублей ноль копеек, финансовые операции с вашей страной не осуществляются. Доллары не интересуют даже как топливо.

– Окей, без проблем. Я снаряжу грузовой Боинг: любая техника, оружие, продукты питания, лекарства, ткани, одежда.

– А он ценный приз. Туристов у нас много, тушенки мало, – тихо заметил Виталя.

– Жора не согласится, – вскользь сказал Суровин, – да и он уже на секретном предприятии, нас с тобой видел, – Иван освободил руки блондина от наручников и сказал, – идите за мной. Не пытайтесь бежать, – и втроем они дошли до операционной, где бригада Прокопьевой уже оперировала раненного «туриста».

– Вашему спутнику оказывают квалифицированную медицинскую помощь, без которой очень скоро он бы умер. Как видите, русский плен не так уж страшен.

Блондин растрогался: – О, я очень благодарен. Это – мой компаньон, Итэн Дэвис, хороший человек.

– У нас все ванны забиты только хорошими людьми, – проворчал Гофман.

– Тщщщ, – оборвал его Суровин.

– Вы правы: лететь на выжженную, настрадавшуюся землю было ошибкой, большой ошибкой. Это же не цирк! Я приношу свои извинения, я очень раскаиваюсь. Позвольте мне искупить свой проступок.

– Третий ваш спутник кто? Который наркоман.

– Проводник. Говорил такого насмотрелся, спать спокойно не может. Хотя мы с Итэном просили его отложить наркоту до возвращения. Мы только дунули анашу пару раз, для смелости – очень жутко видеть разрушенные города и камней. Погибшие люди, незахороненные останки. Ужасно, – искренне сказал он и с надеждой посмотрел на Суровина.

– Я коротко обрисую ситуацию. Раньше мы отправляли подобных вам нарушителей границ на тяжелую физическую работу, но с недавнего времени отношения между нашими странами, точнее между военными ведомствами восстановлены. Генерал Стивен Лоутон со своими людьми находится в Екатеринбурге и периодически отправляет рейс в Калифорнию. Хотите в Калифорнию, Джек?

– Смеетесь? Вы смеетесь надо мной?, – нервно ответил он.

– Есть немного. Развлечения ради: в мире постапокалипсиса с развлечениями туго. Но генерал есть и рейс до Калифорнии тоже. Хотите домой – сотрудничайте с нами и подчиняйтесь правилам.

Прокопьева через стекло кивнула Суровину.

– Доктор говорит, ваш компаньон выживет.

– Что нужно? Я все сделаю, – рухнула стена.

– Сейчас мы вернемся в мой кабинет: вы описывайте кто с вами был и все, что случилось в России. Мне нужны имена. Тех двоих, что ушли тоже и их описание. Потом отдельно пишите письмо генералу Лоутону, и согласие на процедуру очистки. Дело в том, что в Башкирии, где мы «осматривали» достопримечательности обнаружен очень опасный подвид купира, заражение наступает после пяти суток контакта с зараженным. Наши технологии позволили выработать только одну систему очистки крови: вас погрузят в ванну, введут в кому на три дня, ровно столько в вас будут вводить лекарство. К тому времени мы уже получим ответ от генерала и обсудит с ним условия вашего освобождения. Ваши спутники получат всю необходимую медицинскую помощь, питание и крышу над головой.

– Ик – ик – ик, – заикал Виталя, пробубнил, – да что ж такое!, – и ушел попить водички.

– Я согласен, – ответил блондин.

– Кстати, расскажи мне про хозяина Винчестера, и приготовился выслушать историю, которая по факту его не сильно впечатлила.

Часа через два, покончив с «туристами», отправив Жоре рапорт о Джеке Гордоне, может действительно какая-то важная птица и его жизнь полковник штаба оценит во что-то большее, чем болванка для испытаний нового протокола и после подписи, подготовленных на подпись бумаг они с Виталей спустились в подвал пообедать. За последнее время подвал преобразился. Здесь они больше не опрашивают суррогатов, после появления здесь маленькой девочки это стало неудобно. Подвал – это и облагороженная гостиная, и просторная столовая, и детская игровая, и учебная комната, и да – две просторные спальни с маленькими окошками-прорезями наверху здесь тоже имеются. Подальше от женского, стерильного уюта в свой собственный, исключительно мужской. А скоро на стене будет висеть настоящий Винчестер рядом с винтовкой Маузера, «трехлинейкой» и коллекцией холодного оружия под стеклом, чтобы Аня не порезалась. Саня хотел притащить медвежью шкуру, но это же вообще нафталин. Он очень хотел, поэтому они сошлись на компромиссе и мужскую берлогу украсило чучело лисы, ворон и мотоциклетные шлемы времен Второй мировой войны из музея. Виталя где-то выменял за кусок говядины Зингеровскую швейную машинку с ножным приводом и пару раз учил Аню шить. Она не вдохновилась, а так было бы удобно – сидит, шьет, хоть чем-то полезным занимается. Дать ей волю ходила бы по пятам за Ван Гогом и Менделем или они за ней.

Рабочая зона переместилась в здание бывшего хлебного завод, Львовский тоже много кого перевез по соседству и вот-вот начнется строительство теплого перехода, необходимого зимой. Если все пойдет нормально, то зимы не будет, но знать об этом будут только два человека.

Еще Виталя собирался развести кухню в одном из закутков. Они с Щукиным его поймали, когда по приказу Витали в подвал тащили электрическую плиту, электрогриль, йогуртницу, два тостера, микроволновку, холодильник, еще какие-то миксеры-шмиксеры и керамическую плитку. Всё, кроме плитки ему позволили спустить вниз с условием, что готовить он будет только если кухня выйдет из строя. В подвал спускается кухонный лифт, раньше бывший грузовым лифтом – это они случайно выяснили. Здание старое, хоть и отреставрированное. Изначально оно использовалось в том числе, и как склад. На нем кухонные работники цивилизованно доставляют им заслуженный праведными трудами завтрак, обед и ужин по расписанию советского человека.

На обед к ним присоединился Денис Боров. Гости у них бывают частенько, тот же Жора когда штабных захватит – не протолкнуться, поэтому стол они поставили широченный из массива, покрытый лаком и естественными изгибами и рисунком. А на сиденья достали скамейки на три задницы. Все вместе смотрелось хорошо.

– Обед, – сказал Суровин спустившись вниз, – Аня, мыть руки, за стол.

– Дада, мы уже заканчиваем. Потом допишешь две строчки, – скромненько сказал щуплый Савва и, держась ближе к стеночке, направился к выходу.

– А ты что это с нами не отобедаешь?!, – пьяным голосом громко заявил Щукин, читающий в кресле под торшером Достоевского.

– ООооо, – протянул Гофман, – что это так?

– Есть что-то подозрительное в Савве: он никогда с нами не отобедает. Может, в тайне он нас ненавидит, – едва понятно дополнил свой выпад в сторону Саввы Александр Щукин. Это уже мозг Суровина собрал из сказанных слов смысл.

– Отставить! Тебе ночью Горнова встречать, – приказал Суровин.

– Жара эта достала! Я немного. Достоевский – тяжелый писатель. Что творилось-то? Что творилось. Мы еще в хорошее время живем, – собрался с мыслями и более-менее разобравшись с заплетающимся языком внятно сказал Щукин, – два часа посплю и буду как стеклышко.

– На прошлой неделе он тоже наквасился, – сдал Боров и поставил на стол .

– Пора провести воспитательную беседу о вреде пьянства, тем более при ребенке, – тихонько заметил Виталя и повел Аню мыть руки.

– Да, – задумчиво подумал Суровин, – может у него что-то дома случилось? На него совсем не похоже: втихую, в одного употребить до невнятного разговора. Хотя признаться Саня жару вот совсем не любит, прошлым летом он мог из-за жары накатить, если что подворачивалось. К тому же ведет себя под этим делом прилично. Пожалуй, на воспитательную беседу не «накапало». Выходной же у человека. Между делом, деликатно, чтобы не оцарапать мужскую гордость попросить отдыхать в дальнем конце берлоги, не в общем «зале», где проходят занятия.

– Так я могу идти?, – тихо спросил Савва.

– Конечно, со своими тебе привычней. Если хочешь, стол большой – оставайся, – отпустил его Суровин.

– Да, благодарю. Мне, правда, привычней наверху, – скромно улыбнулся Савва и потопал наверх, побаивающийся Суровина после того случая, когда он чуть пальцы ему не отрезал.

– У женщин есть один большой плюс, – философски сказал Саня, отложил книгу и пошел за стол, по пути отодвинув за торшер банку с соком, в которой надо полагать по последствиям плюхалось что покрепче фруктового напитка.

– Только один?, – усмехнулся Боров, убедился, что Аня не слышит и добавил, – как минимум два больших плюса и спорные преимущества.

– Они – оптимисты!, – заявил Саня и медленно, проверяя координацию сел на скамью, – паутина жрет урожай, а они ищут красивую посуду, триста двадцать два человека погибли – они шьют новые платья. Они всегда находят повод для радости! Без них мы бы померли от тоски. За это мы и любим, наверное, ну и за грудь тоже. К груди нас тянет, потому что грудь нас выкормила. Так? Это инстинкт. Или всё-таки красота?

– Я за красоту, – сказал Боров.

– Поддерживаю, – согласился Суровин и спросил, – Ты что сегодня один? Где твои?

– Отправил в психиатрию. Отзвонились. Док предлагает трех дам на протокол. Львовский же взял двух женщин. Как прошло?, – спросил Денис. Сверху зашевелился и поехал кухонный лифт.

– Плохо. Женщин не берем. Львовский говорит – женский цикл мешает. Одна во время протокола истекла кровью, причину смерти второй установить не удалось. А женщины в возрасте все равно не переживут. По целевой аудитории сколько?

– Тридцать два, – тихо ответил Боров и многозначительно посмотрел на Суровина.

Тридцать два неудачливых самоубийц – это очень много. Не выдерживают люди, кто послабее – косит, у кого психика поустойчивее тоже не могут спокойно жить по соседству с купировской паутиной. После возвращения Джеки на историческую Родину пять дней шел дождь, били жуткие молнии и крупный град. Еле удалось успокоить Аню. За это время паутина загадила пашни в два гектара.

В мужскую берлогу вошли две хорошенькие женские ножки, приходящие сюда в неизменно хорошем настроении и строго по расписанию. Красавица Юля в коротком платьице женственно поправила убранные под колпак волосы и пригладила передничек.

– Жаркое с пюре и подливой, суп с копчёностями, салат из свежих овощей, нарезка,..

– Компот, – кивнул головой Щукин.

– Из сухофруктов.

– Без сахара, – снова кивнул Щукин.

– С медом.

– Какая гадость, – вновь кивнул Саня.

– …, – замешкалась Юля, когда Аня залезала на скамью напротив отца рядом с Гофманом.

– Все в порядке, сервируйте, – подбодрил ее Иван.

Она ловко расставляла тарелки и клала приборы, завернутые в белые салфетки на стол, а проходя мимо Суровина не заметно для других трапезничающих ласково провела ему ладонью по спине. Иван поймал ее руку и вложил в нее найденную на диване заколку.

– Благодарю. Я ее обыскалась, – смущенно улыбнулась девушка.

– Возле лифта лежала, – пояснил ей и остальным Суровин. Они с Юлей спят.

Что вы так смотрите на экран? Ждете подробностей? У автора их нет. Суровин заявил, что мужчины про такое посторонним не рассказывают, а автор совсем немного отвлекся на сбор смородины и как обычно все интересное пропустил. Вот рассмотрим Юлю. Ей девятнадцать, она трудится на кухне и после школы ни где не училась. Это ни о чем не говорит, потому что, когда она должна была учиться в техникуме или институте или на худой конец где-то еще, началась эпидемия. Так что отсутствие образования у людей ее возраста – рядовая действительность купировского мира. Она прехорошенькая, сочненькая, с карими глазами и пухлыми щечками на круглом лице. Она читает любовные романы и ждет любовь, само собой всепоглощающую, настоящую и (улыбается) вечную. Это нормально в девятнадцать. Казалось бы, что кроме секса может связывать двух таких разных людей? Оставим приобретённый, как антивирус, опыт, может история выйдет не прозаичной и из второстепенной героини она превратится в первостепенную.

– Приятного аппетита, – пожелала Юля и, оставив тележку, уехала на лифте, чтобы через полчаса прийти за посудой. Все за столом успели нагулять аппетит, и какое-то время ели молча. Саня залпом выдул свой компот, поморщился и принялся за закусь.

– Будем забирать по пять, – наконец сказал Суровин покончив с первым и вторым и помешав салат, – как обычно, но каждый день. Заберем всех.

Боров кивнул: – Будет сделано. Личные дела уже переслал, – кто-нибудь хочет тосты с сыром?, – и открыл контейнер с перекусом. Внутри лежали поджаренные тосты с расплавленным сыром. Виталя испуганно уставился на них, ложка замерла у него в руке, Суровин медленно выдохнул, понимая последствия неизбежного, проглотил ком в горле и медленно перевел взгляд на дочь. Отстраненный взгляд девочки стал сосредоточенным, губы вздрогнули, глаза стали влажными и обиженными.

В «берлогу» не подают сыр ни в каком виде, все на кухне об этом знают, а Боров как-то пропустил этот момент или упустил, потому что не видел последствий. Такие бутерброды любила Джеки и сейчас, наверное, любит, если еще жива. Саня продолжал закидывать закусь, особое состояние на время лишило его способности различать оттенки человеческих отношений. Боров аккуратно закрыл контейнер и виновато посмотрел на Суровина.

Аня осторожно положила ложку в тарелку и все вместе отодвинула. В этой маленькой голове низвергалась бездна детского отчаяния. Она перекинула ножки через скамью, встала и пошла к лестнице.

– Сядь на место!, – приказал Суровин.

– Я наелась, – хрипнул ее голос.

– Ты почти ничего не съела. Вернись за стол, – низким голосом приказал он.

– А то что!, – взорвалась она, – а то что? Что? Убьешь меня! Тебе надо, чтобы все были послушными! Чтобы были такие, как ты хочешь! И говорили, и думали, как тебе нужно!

– Не смей так говорить!, – трахнул он по столу кулаком. Девочка испуганно вскрикнула и убежала. – Доедайте, – как можно спокойнее, чувствуя, что его тоже заводит на прежние дрожжи, сказал Суровин и поднялся следом.

– Да забыл, – оправдываясь шепнул Боров под укоризненным взглядом Гофмана, отодвинул тарелку и тоже больше есть не стал.

– А вкусно, – что никто не ест?, – спросил Саня и икнул.

– Во, я тоже целое утро, – покачал головой Виталя.

В семействе Суровиных назревал скандал. Тот самый выматывающий и моральные и физические силы скандал, который и для взрослого тяжелое испытание, а дети к такому вообще не приспособлены. Дверь в детскую резко распахнулась. Аня, которая надеялась, что ее оставят в покое и дадут время выплакать слезы по матери, вскрикнула от испуга:

– Уходи! Я тебя боюсь, – в истерике крикнула она и бросилась к шкафу, как к последнему убежищу, закрыла двери и добавила: – Не хочу тебя видеть! Это ты маму выгнал. Ты! Мама бы никогда не ушла, она меня любила. А они все не любят: будет другая девочка, они также будут говорить «какая хорошая», а маме нужна только одна девочка – это я! Каждый имеет право на маму! Пойми это. Она бы никогда не улетела в какие-то штаты без меня! Я никому не верю! Вы врете, врете!, – рыдала она в шкафу. Она жалобно всхлипывала, в перерывах между упреками подвывала и сильно ударилась головой о шкаф, она заламывала руки, больно укусила свою ладонь до крови, ее маленькая душа вертелась в маленьком теле и не могла найти себе места от горя и тоски.

Словно загнанный тигр, ее отец нервно ходил по комнате от окна до двери и обратно, не отдавая себе отчета, что он ходит по замкнутому кругу и каждое ее слово ржавым, гнутым гвоздем впивалось в сердце. Он подошел к шкафу, схватился было за ручку, отпустил ее и снова ходил по этому чертову кругу. Ему горячо хотелось, чтобы прямо сейчас стало легче и проще, чтобы кто-нибудь снял с него этот неимоверно тяжелый груз и за это он может раза три сходить до Перми и даже до Питера и можно без суррогатов. Потому что там он может что-то сделать: разработать план, просчитать, рискнуть, надеясь на боевую удачу, а здесь он ничего сделать не может.

Как бы ни была огромна горечь, бесконечно оплакивать ее Аня не могла. Разлившись, горечь медленно затихала, всхлипывала и икала, и зареванная, с красными глазами она вылезла из духоты шкафа. Суровин сидел на детском диванчике в форме совы, положив локти на колени, сцепив руки и ждал. Они молча посмотрели друг на друга, и она снова зажмурилась и готова была разрыдаться по второму кругу, когда он быстро подхватил ее на руки и вручил приготовленный стакан воды. Сделав несколько жадных глотков, она горячо сказала:

– Мне грустно!

– Я знаю. Мне тоже, – ответил заботливый отец и пригладил разлохмаченные волосы.

– И что теперь делать?, – спросила Аня.

– Что-то делать надо: я служу, ты учишься, играешь, так маленькими шажками заводится новая жизнь.

– Но без мамы это всё скучно…нет смысла… Почитай мне книжку, – попросила она.

Суровин положил ее на диванчик, взял книжку про «Пеппи Длинныйчулок» и лег рядом, так что ступни болтались на весу и сам он еле входил. Еле уместившись и не взирая на эти неудобства, он, наверное, с полчаса читал про веселую, сильную девочку, у которой мама на небесах смотрит за ней, и Пеппи всех-всех побеждает. Скоро Аня уснула, выдохнулась после истерики. Ей можно поспать, а он уже опоздал, разрываясь в режиме отца-одиночки. Иван убрал книгу на место, укрыл дочь покрывалом, зашторил окно и поставил на кровать рацию – аналог радионяни. В подвале его ждал чуток протрезвевший Саня и улучивший момент на любимое хобби Гофман, отшивающий на машинке себе коричневые штаны на осень. К слову, хорошие штаны: крой удачный, свободный, материал дышит и держит тепло.

Он встретил Суровина сочувствующим, понимающим вздохом и спросил: – Опрос?

– Да. Где Боров?

– Опрос сорвался, он повез суррогатов по назначениям, – сказал Виталя, вставая с места и аккуратно складывая шитье.

Саня почему подошел близко к полковнику, почти впритык, так что Иван машинально сделал шаг, освобождая себе личное пространство, и сказал: – Ты не прав!

– Воспитательная беседа нужна!, – с раздражением подумал Суровин и приказал, – Отбой.

– Я пойду, но должен сказать кое-что важное, – сказал почти трезвым голосом Саня, заинтриговав всех присутствующих.

– Заначку завел?, – предположил Виталя и по-хозяйски цокнул языком.

– Нет.

– И?, – поторопил Иван.

– Ане здесь не место. Ей надо к детям и женщинам. У меня только один ребенок и больше, наверное, уже не будет. Мы с женой поговорили: отдай Аню ей. На время само собой пока всё не утрясется. Тут суррогаты ходят, пленные, которых мы готовим к опытам. Это не место для неё. Я тебе по-дружески, от всего сердца, Света хорошо относится к Ане, они с моей – ровесницы. Иван? Мы как о своей о ней позаботимся.

На сердце у Суровина прям маслом прошлись: не каждый друг предложит взять на воспитание твоего осиротевшего ребенка.

– Нет, – сказал он, улыбнулся и похлопал его по плечу.

– Иван, подумай: будет нужно стрелять, а она рядом бегает с игрушками. Не хорошо.

– Я знаю. Тогда я умру с ней. У меня больше никого не осталось. А теперь, Саня, отбой.

– Да?

– Да.

– Хорошо. Слушаюсь, – сказал лейтенант Щукин, шмыгнул от переизбытка чувств носом и направился в сторону спальни, на ходу добавив: – это предложение без срока давности. Надо будет – обращайся, – и угомонился в соседней комнате, рухнув на кровать.

– На наших глазах от зеленого змия гибнет наш товарищ. Охотник, трезвенник, ты посмотри: уже каждую неделю заливает, – вздохнул Гофман и мудро добавил, – житие мое.

– Я понял кто ты. Ты – кот Матроскин, тот тоже по хозяйству командовал и что-то на машинке шил.

– Матроскин – хороший кот. А Саня кто? Шарик?

– Сани в том мультике не было. Он был ежиком в Смешариках.

– Сразу видно, кто с ребенком мультики смотрит. Зато наш Александр, если не сопьется, скоро начнет Достоевского цитировать, не то, что вы, товарищ полковник. А ты тогда кто?

– Я – познавший мудрость Карыч или Совунья – тоже приходится о всех заботиться, – сказал Суровин и поднял указательный перст к небу.

Когда они с Гофманом вышли к хлебзаводу, где их на опросник уже заждались суррогаты, Суровин набрал доктора: – Ирина, Суровин на связи. Мой офицер немного перебрал, к ночи он мне нужен на ногах. Поколдуй над ним с шаманской капельницей.

– Он нужен просто на ногах или вменяемый?, – уточнила блондинка.

– Второй вариант.

– Сделаем, – пообещала Прокопьева и Иван сбросил вызов. На поле, где утром Аня играла с суррогата въехал грузовой ГАЗ с серым тентом. Привезли стройматериалы для строительства перехода, вернее начали подвозить. Большегруз убьет дорогу, поэтому решено было возить на газу и маленькими партиями. Солнце заливало поляну между административным зданием и заводом, на ней встретившие груз постовые колышками очертели место выгрузки и сопровождали газельку. Они по-военному поприветствовали офицеров.

Из жары приятно заходить на построенный еще в прошлом столетии из красного кирпича завод, он медленно прогревается и его высокие потолки и толстые стены в жару долго держат прохладу, но в конце августа аномального теплого лета они сдают позиции. В процессе подготовки завода к новой роли под управлением бывшего Питерского дизайнера, ныне связиста Вяземского отпадывающей штукатурке помогли отпасть еще больше, еще быстрей. Денет нет – это болезненная формулировка: гораздо приятней глазу и слуху что-то правдоподобное с уклоном в обнадеживающее – в виду ограниченного бюджета при сложной экономической и внешнеполитической ситуации обойтись минимальными средствами. Эстетично сняв штукатурку, поменяв проводку на стильную черную, он кое-где добавил маски белой краски, руководствуясь организацией и структурой пространства. Вышло атмосферно. Мусор безжалостно выбросили, что нашли годное и не смогли переваривать законсервировали на общем складе, вычистили, вымыли, «можно жить» заменили на «приятно находиться». Все-таки тут живут питерцы и на меньшее они не согласятся, скорее интеллектуально обглодают. Изголодавшийся по любимому ремеслу Вяземский жаждал зонировать, добавлять свет, ставить прозрачные перегородки, менять окна, наполнять пространство хорошей мебелью и уникальными креслами, развернуть бесподобные, минималистические ковры, а в некоторых зонах – яркие, пестрые, восточные, поставить канделябры на камины и само собой добавить сами камины. Глаза его горели творчеством и получая от Гофмана «сделай что-нибудь, пол менять не будем» искренно невзлюбил его за мещанство и плохой вкус. В помощь Вяземскому дали суррогатов: работающие без устали и послушные на человеческой крови они сдали завод за семь дней, еще три дня ушло на доработки в открытом здании.

После сдачи объекта Вяземский пришел к Суровину просить еще заказ и обещал работать за те же талоны, можно даже и меньше и с сожалением был отправлен в его каморку связистов, но с обещанием, если что подвернется, то заказ прилетит только к нему. На здании Вяземский повесил скромную табличку о минимальной реконструкции завода в две тысячи сорок первом году. После сдачи объекта Вяземский не смог переключиться и нарисовал для своего творения три картины на полотнах метр на метр: природные пейзажи, других полотен достать не смог и успокоиться тоже не смог и половину лета творил тем, что было под имелось рукой. Под рукой у него имелась белая краска и уголь. Внутренние помещения разрисованы абстрактными изображениями и кое-где иероглифами. Эта идея так понравилась Ван Гогу, что он добавил к общему суровому изяществу своим мазки.

Как несложно было догадаться Ван Гог рисует космос, вселенную с ее звездами, туманностями, кольцами, путями, созвездиями и сплетениями. Рисует с размахом, с объемом, страстно и увлеченно. Первое, что видят люди, входя в святую святых «Раса» летящие, будто на них планеты, словно они окунулись в вселенский океан и плавно качнулись от размаха на его волнах.

Суровин поделил завод скромно забрав себе три пространства в сорок-сто двадцать квадратов и еще под камеры временного содержания в два раза больше, плюс хозяйственные помещения для персонала, всё остальное отошло умникам. Львовский остался доволен такой дележкой и все больше походил не на Льва Львовича, а на Филиппа Филиппыча, если не считать появившейся в его глазах грусти и черной трости с резным набалдашником.

Суровин мельком глянул на Вяземского, стоящего на стремянке и рисующего углем по треснувшей побелке сосновый, укрытый туманами лес. Он хотел было сказать, что такими темпами жена устанет ждать художника, но не стал отвлекать творящего в наушниках и погруженного в вдохновение Вяземского. В первом помещении работал Дима Королев. Поднатаскался, опрос и подготовка суррогатов стало делом привычным. Скучным работа с суррогатами никогда не будет. Несмотря на опыт, почти равный опыту самого Суровина, он больше ориентируется на возраст, а Дима младше, поэтому полковник Суровин периодически выбирает одного из проверенной группы и сам тестирует. И проверяет всех отбракованных. Пока выявлено ноль ошибок, и доверие медленно ползет вверх. Доверие всегда медленно ползет и быстро рушится.

Во втором помещении с зашторенными от духоты и солнца окнами ждал суррогат. Он стоял у окна и пристально смотрел сквозь тонкую щелку между гардинами и видел там что-то своё. На шее охранное кольцо, мгновенно сносящее голову при активации. Среднего, роста, с широкими плечами. Иван на ходу взял папку с личным делом у сопровождающего. Ждавший его Ван Гог протянул кружку чая. Кто бы мог сомневаться, что защитник суррогатов пропустить этот опросник.

Первым на повестке болгарин, он же «Чех». Тодор Димитров, двадцать два года, наемник. Наши подбили. В последнее время Львовский открыто предлагает использовать наемников уже не в качестве опробников для новых протоколов, а поставить их на службу. Сам звонил, ездил к Серову, описывал перспективы и далее в таком же духе. Основной аргумент понятен – вырастить человека долго и затратно. Давай уже использовать выращенное на наше благо. Основной контраргумент: насколько они надежды. Человеческое сознание переживает мощную трансформацию после протокола. Они уже не люди, но память не стерлась. Они уже не наемники, но были ими. При использовании может полезть очень много тараканов. Ну и языковой барьер, само собой!

Суровин настроен скептически по поводу данного эксперимента. Даже если Чех в «Расе» покажет хорошие результаты, на боевое слаживание надо будет предусмотреть еще двух суррогатов в одной боевой группе, а это как ни крути многовато. И эти двое, из наших, получат в нагрузку присмотр за бывшим военным наёмником. Тодор по национальности болгарин. Саня в шутку прописал ему имя «Чех», как сокращенное от Чехов, так оно сразу и прикипело. Болгарский и русский языки похожи, у Тодора бабка русская была и общалась с ним на русском: до протокола болтал он вполне сносно. Опять же некоторые слова он путает, речь мягкая, акцент присутствует.

– Здоровье отличное!, – с показным энтузиазмом заявил Ван Гог и если б мог покраснеть, то покраснел. Малейшая ложь, даже во благо, даже чуть преувеличенная правда их новым сознанием хранится в разделе табу, – язык подучит за пару месяцев будет не отличить. Мы еще о нем услышим слова благодарности.

– Чех! Сур!, – приказал Суровин.

Чех развернулся, встал напротив Суровина и завел руки за спину.

– Как самочувствие?, – спросил полковник, пролистнув его фото на деле.

– Все хорошо.

– Тебе объяснили, кто ты теперь?

– Так точно, – с непривычными для уха мягкими нотками в голосе ответил он.

– Кто ты?

– Я – суррогат. Моя прошлая жизнь закончилась, я никогда не вернусь к жене и детям, – мягко сказал он.

– Ты когда подписался грабить о детях думал?

– Так точно, жизнь в штатах после эпидемии тяжелая. Я – добытчик. Был.

– Тебя волнует, что будет с твоими детьми?, – задал Суровин сволочной вопрос, потому что детных они стараются не брать в протокол. Болезненный вопрос. Ван Гог замер. Сделав паузу, Тодор ответил: – Мне грустно думать о них. Но их отец погиб.

– Ты принял свою смерть?

– Так точно.

– Я тебе не верю. Ты лжешь!, – крикнул Суровин и резко поднялся с места. Сопровождающий достал из кармана пульт и кивнул.

– Ты притворяешь, потому что ты – мразь! Мрази умеют притворяться, – с тихим гневом говорил Суровин, подходя ближе к Чеху, – ты шел по моей обугленной земле, где лежат неуспокоенные кости людей, маленьких детей в кроватках, в колясках. Я их видел и проходил мимо, не в силах заглянуть. Проходил тихо с печалью и уважением, когда ты шел красть золото, тварь. Мородер!, – крикнул он в ухо Чеху, – Падальщик!

Когда он выкрикнул последнее слово Ван Гог вздрогнул и как-то сжался, ища спасение внутри себя, а исказившееся лицо Чеха сникло, на глазах выступили слезы.

– Простите, – тихо шепнул он.

Пауза. Суровин выдержал громкую паузу и выверенным шагом дошел до угла и выбрал одну из бит наподобие американских. Понятное дело ими никто играть не планирует.

– Сейчас ты врешь мне. Думаешь, я не понимаю? Думаешь, самый умный? Ты до сих пор жив, потому что я позволил. Ты – моя игрушка.

– На колени, сука!, – заорал Суровин, снова мерным шагом подойдя к Чеху и когда тот встал на колени, размахнулся и огрел его битой по спине. Огрел достаточно ощутимо. Можно было с разбегу и злостью, только как бы кожа не слезла. Этот новый опросник он разработал именно для наемников. Надо посмотреть, как они справятся с возможным негативным отношением со стороны наших.

Нашей крови на Чехе нет, постараемся, чтобы он не пересекался с теми, кто его взял, хотя это тоже отработаем в учебной инсценировке. Вряд ли его будут так прессовать в деле, но вспомнить хотя бы, как Большой огрызнулся на Джека, а они служили вместе, и до Перми ходили, между прочим. Если кого из наших ранят или двухсотый будет, из людей может много чего повылезать. Будем бить, будем орать, унижать (исключительно на словах): всячески проверять стрессоустойчивость. Суровин прижал его голову к полу и зло сказал: – Хочешь еще золота?! Отвечай поскуда!

– Нет, – покорно лежа на полу простонал Чех.

Виталя мотнул головой, шепнул: – Не могу, – и вышел. Тяжелый протокол. Боров осилит, и Саня сказал, что осилит, правда, чего-то пить начал, Королев под вопросом, а Гофман всё, сдулся. На Ван Гога смотреть больно, стоит возле чайничка и тоже сопли размазывает. Теоретически. Теоретически, потому что Суровин в боевых столкновениях с людьми участвовал минимум и сам в плен никого не брал, теоретически и судя по рассказам, люди, мужчины так быстро не раскисают. Один летчик с перебитыми ногами никуда не встал и прощения не просил, но это было еще в другой войне, совсем далекой. В такой манере протокол продолжался двадцать минут. Суровин взмок ему отвешивать, и духота же еще стоит. Двадцать минут продержался честно, как планировал, потом вывел Чеха разгружать машину. Королев своего тоже вывел и сели в тенечке наблюдать за своими «опросниками».

– Гор прошел, сегодня последний день, – коротко отчитался Дима и отмахнул надоедливую муху, – а ваш?

– Это – треш, – ошеломленно сказал Виталя, как суррогат сверля взглядом окно офисного здания.

– Будет так: я мне выпущу, Львовский нажалуется Серову и под его ответственность Чеха пустят в дело. Сам на себя такую ответственность не возьму. Как пить дать перемкнет, побежит. Или я не верю, – подумал Суровин, отхлебнул воду со льдом и спросил, – с опросником «Н» ознакомился?

– Так точно, – наклонил голову Дима и предложил, – может помягче с ними. Психика у них устойчивая, но сломать можно всё.

– Это еще мягкий опросник, – грустно сказал Виталя, продолжая почти не мигая сверлить окно.

– Мягкий?, – удивился Королев.

– Да, – подтвердил Суровин, – мягкий.

– Разрешите мне не опрашивать наёмников, – прямо сказал Королев и поджал губы, словно ожидая чего-то неприятного.

– Разрешаю. Только учти, если дело поставят на поток, мне нужен будет человек с «Н» протоколом. Это тяжелая работа, Дима, но кто-то должен ее делать. Абстрагируйся, не думай о них как о людях. Думай о камне внутри них.

– Скотский купир, – заметил он и подумал, что выпил бы сейчас.

– Ван Гог, – позвал Иван.

– Здесь, – подошел к кувшину с водой суррогат и предложил, – еще воды?

– Нет. Где второй бракованный?

– Отрабатывает паркур в месте постоянного пребывания.

– Что ты думаешь о сегодняшнем опроснике?

– Я очень рад, что он закончился. Чех – исправный суррогат и может приступить к службе. Он справится с новой жизнью. Разрешите: нужно кое-что важное сказать наедине.

– А я еще мастера на железке считал психом. Номальный мужик был, – тихо сказал Виталя и пожал плечами.

Суровин кивнул и они с Ван Гогом прошлись по лужайке. Чех работал наравне со вторым суррогатом. На лице травм нет, боли они почти не чувствуют, или не чувствуют вовсе, кости срастутся. Уныния, растерянности, затравленности в нем не угадывается. Со стороны водителя, который не знает, что здесь происходит: здоровые, сильные, молодые мужчины разгружают кирпич, а начальство наблюдает. Классика же. Прежде чем Ван Гог сказал, что он там хотел сказать наедине, скорее всего опять что-то про вселенную и человеческий разум, Суровин спросил:

– Что ты теперь думаешь обо мне?

– Думаю, для вас это более тяжелое испытание, чем для него, потому что тот, кто бьет меняется сильнее. Всегда сильнее. Раны заживают, а тот, кто бьет несет рану в душе. А такие раны при жизни не затягиваются. Они коверкают человека, иногда до неузнаваемости. Будьте осторожней, полковник. Я хотел доложить про рацию, – он перевел взгляд на рацию, прикрепленную к поясу Суровина, – от нее идет звук. Вы не слышите?

Суровин быстро снял ее и приложил к уху. Может он что-то прослушал?

– Нет. Звук и сейчас идет?

– Да, – сказал Ван Гог, проваливаясь взглядом внутрь себя, – лейтенант Гофман тоже не поймет, что так притягивает его взгляд. Что-то необычайно сильное здесь прямо сейчас, – и они оба обернулись на Анину детскую.

В светлый, солнечный день, когда солнечные лучи отражаются от стекол, не так заметно, едва заметно глазу: в ее окне, если приглядеться необычайно темно, словно там наступила ночь.