Читать книгу Золотой миллиард 2 - Алиса Кортно - Страница 18

« Снова вернулась в эти воды, кинула монету.

Её так манит эта пропасть-бездна,

Её затянет в эти сети нежно

– И золотая чешуя не та уже

– Стала потертой, мятою, небрежною», – запел будильник голосом Максим. Не открывая глаз, Джеки выключила будильник и почувствовала на лице теплые лучики солнца, отважно пробивающиеся через закрытые жалюзи. Ей не хотелось открывать глаза, чтобы снова увидеть ту же комнатку с белыми стенами, кроватью, телевизором в углу и тумбочкой, на которой лежат книги. Вот и все ее развлечения со времени возвращения на Родину, если не считать одну короткую прогулку в день и еду. За стенкой подобие ванной комнаты с прозрачной стеной, которую разрешается зашторить не более, чем на пять минут. Пахнет чистотой и забытьем. Ее забыли все и вся. И даже те, кто засунул ее эту в психиатрическую больницу, забыли о ней напрочь. Когда она умрет, и придется ее закапывать, они обалдеют от счета за погребение и скажут: кто это вообще такая? Счета на ее содержание и мадам грымзу, наверняка, входят в какую-то крупную графу, так что не очень-то и заметно. Послышались шаги, мадам Грымза приложила пропуск к сканеру, дверь открылась.

– Wake up, – послышался осточертевший голос.

– Фак ю, – ответила Джеки и подумала, – и вот так каждый день.

Грымза сорвала с нее одеяло, и перекатила на бок. Привыкшая к подобным маневрам Джеки поставила руку на пол и сказала: – Отвали.

– Нужно соблюдать распорядок дня, – строго заявила Грымза.

Сначала за ней следила американская девочка, знала бы Джеки, оставила первую. В знак протеста против заключения по фиктивным причинам, о которых ей не посчитали нужным рассказать, Джеки говорила с ней исключительно на русском языке и пока о ней помнил, кто-то там наверху, распорядившейся ее судьбой, американку поменяли на Ольгу – молодую женщину, лет тридцати, подтянутую, загорелую, с безупречным хвостом на голове. Бесстрастную, как ледник на севере. Она русский знает безупречно, потому что русская. Больше о ней ничего неизвестно. Она почти не говорит с ней, только слушает, а когда всё-таки говорит, то на американском, которым тоже прекрасно владеет. На службу она одевает все черное даже в жару, на поясе висит дубинка, наручники, электрошокер.

Не дожидаясь, пока Джеки сядет, она быстро вышла в коридор и принесла поднос с завтраком. Кормят хорошо. Ветчина, сыр, хлеб, чашка кофе, йогурт, миска с хлопьями.

– И тебе доброе утро, – сказала Джеки своему отражению, выпила стакан воды и позавтракала. А потом по расписанию – свободное время. Немного потянувшись, она открыла на телевизоре ютюб: уроки русского для иностранцев. За время жизни в России у нее было много разговорной практики, а письменной – почти никакой. Теперь, чтобы скоротать вечность с пользой она училась читать и писать на русском с утра, после обеда прогулка – лекции по органической химии и вечером снова свободное время – тренировка по записи и чтение художественной литературы или фильм. Комедия. От драм, ужасов и триллеров она не может уснуть и начинает рыдать, и не знает куда себя деть в этом огромном мире, сузившимся до одной комнаты.

Засмотревшись на шоссе и погрузившись в воспоминания, она очнулась, когда прозвучали финальные титры урока и перемотала обратно. Закончив с правописанием мягкого знака на конце после шипящих, Джеки достала бумагу и ручку и стала писать. Это она тоже делает каждый день или почти каждый день: в своем обращении к человеку, к которому случайно попадет это послание, она коротко рассказывает свою историю и просит отнести послание в крупное СМИ. На власти надежды нет: она никого не убила, ничего не украла. Почему она должна сидеть в это камере, как преступник?

– Прогулка, – коротко сказала Грымза.

Джеки переоделась в принесенную одежду, до этого спрятав одну записку в носке и одну в лифчике. Грымза никогда не досматривает ее, но скорее всего знает. Одна стена ее комнатки прозрачная и за ней – другая такая же комнатка, а в ней висят на стене камеры. Одна надежда, что Грымза где-то недосмотрит.

По пустому коридору они спустились с третьего этажа на первый. Эта часть здания не используется, внизу маленький дворик огорожен высоким забором. Иногда во время прогулки больные подходят к ограде и сидят на лавочке с той стороны, куда она кидает записки.

Во время прогулки начинается развлечение: в здании напротив видны люди: они живые, ходят, говорят друг с другом, звонят родным. Понимая всю тщетность попыток докричаться, она не старается привлечь внимание, только наблюдает. Вот этот приятный толстячок, мед брат, кружку из рук не выпускает, у него точно кофейная зависимость. А вот эта женщина-доктор – ее ровесница, они примерно в одно время родились, пошли в школу, закончили колледж, только она – там, а Джеки – здесь.

Наблюдение за жизнью в соседнем корпусе может показаться кому-то скучным, но Джеки очень ждет эти полчаса, чтобы посмотреть на живых людей. Грымза остается за прозрачной дверью и смотрит на нее, но тоже человек, то телефон достанет – поиграть, позвонить, написать, то даже до туалета сходит. Выждав момент, когда Грымза – уррра, отлучилась до дамской комнаты, а такая удача далеко не каждый день случается, миссис Суровина, перебросила обе записки через забор, села на прежнее место и довольно пожмурилась на солнце.

– Мяу, – послышалось сверху.

– Кошка, – удивленно сказала Джеки. Белая кошка с ошейником на шее – видно, что домашняя – забралась на забор и спрыгнула на скамью возле Джеки.

– Привет.

– Мяу.

– Какая ты красивая, – сказала Джеки и погладила ее. На ошейнике указана кличка «Фрости» и номер телефона хозяев.

– Ты тоже осталась без семьи, да? Иди ко мне на ручки. Думаешь, как эту девушку в окне зовут? Я думаю, она переживает тяжелое расставание или … наркотики. Красивая, да? Но не будем о грустном. Придумаем ей красивое имя. Харпер. Я в детстве, хотела, чтобы меня звали Харпер: у родителей вообще фантазии не было назвать меня Джеки, потом думала: ладно, к имени привыкла, назову Харпер сестру. Но она так и не родилась. Да, тогда я решила, когда-нибудь назвать так дочку. Но появилась Аня и это самое лучшее имя на Земле. Я обязательно вернусь к ней. Думаю, она скучает, потому что я…тоскую. Чокнуться можно, как хочу ее видеть. Я вернусь к своей семье – всё для этого сделаю.

– Мяу.

– Прости, у меня нет ничего вкусного.

– Мяу.

– Точно. Могла бы и догадаться, что ты заглянешь в гости.

Джеки пожалела, что выбросила обе записки за забор. Можно было попытаться спрятать одну под ошейник. И кошку прикормить нечем, там бы она может быть еще пришла.

– Мне бы хотелось на часок стать кошкой, как в Гарри Поттере. Убежать отсюда, пробраться на самолет. Я не храбрая, к сожалению, нет. Или к счастью. Один раз связала простыни, одежду и не рискнула спуститься с третьего этажа. Сейчас я тренирую руки, придет время, и они станут сильными, тогда попытаюсь еще разок. У меня тоже был кот, уезжая в Европу я оставила Бильбо отцу. Как там два моих старичка поживают? Мне не разрешили позвонить. Да, не разрешили, – грустно сказала она и погладила кошачью шерстку.

– Откуда кот?, – спросила Грымза, открыв дверь.

– Через забор перелезла. Кошка. Фрости. На ошейнике телефон хозяев. Позвонишь?

Грымза решила, что животные – это нейтральная сторона и ответила: – Передам персоналу. Оставь ее здесь. Осталось десять минут.

Она попросила, а это было морально трудно – просить Грымзу, оставить Фрости хотя бы на денек, но тщетно. Белая кошка осталась во дворике, а потом Грымза ее унесла, но такой вариант нужно держать в голове. После обеда она посмотрела новости, само собой – «первые полосы» отданы борьбе с купиром и демографической проблеме. Показывали Йеллоустону: фиолетовая точка с воздуха – территория, занятая купиром. Похоже на декорации фантастического фильма. Потом крутили одну смешную передачу: дебаты каких-то политиков. Джеки по уважительным причинам какое-то время не отслеживала политическую жизнь в родной страны, их имена ей ничего не сказали. Так вот, они обсуждали кто же в итоге виноват в том, что купир в принципе случился. Виноваты оказались русские. Прямо так не сказали, но подвели к мысли, что вот если бы в России была демократия, то неким силам не пришлось бы ломать голову над тем, как защитить свою страну. В общем, ничего нового и полезного сегодня не показывали. Она хотела уже было хотела выключить телевизор и развлечься фармакологией, как на экране мелькнуло знакомое лицо генерала Лоутона. Говорили об его успешной операции в Иране в тридцать пятом году, тогда он был в другом звании и моложе. В памяти всплыл его внимательный взгляд, даже радостный, когда он смотрел, слушал и не слышал, когда ей вкололи пропофол и как куклу затолкали в самолет. Пожалуй, она ненавидит его. Такой же внимательный взгляд был у русских, когда их снимали с вагона в России без добавки в виде радости, но их можно было как-то понять. Своего соотечественника она тоже понимала, оттого и ненавидела, и долго выразительно смотрела в окно в полном, удушающем молчании.

По трассе неслись автомобили. В середине седьмого стемнело. Грымза принесла ужин и Джеки неожиданно поймала себя на мысли, что рада видеть ее. Рада видеть хоть кого-то живого.

– Посиди со мной, – попросила Джеки. Она поставила поднос на стол и сказала: – Завтра принесу журналы.

– Какие?, – уцепилась за возможность поговорить Джеки.

– Какие будут. Ешь, – и ушла.

И ей пришлось ужинать в одиночестве, решив разбавить скуку, она выбрала русскую сказку. Не пошло. Диснеевская русалочка тоже не пошла.

– Я безнадежно повзрослела, – сказала она вслух и крикнула, – как там Фрости?

Грымза никогда ей не отвечала, и в этот раз не сделала исключения. Промотав вечер на старого доброго Пуаро, поотжимавшись от спинки кровати до пота и приняв душ, Джеки выключила свет и легла в кровать. Сон не шел. Настало самое нелюбимое время суток. Время страшных и пугающих мыслей. Как там Иван? Он наверняка, зол и расстроен. Помнит ли он ее? А Анечка? Что он ей ответил на вопрос: куда пропала ее мама? Что будет дальше? А если его шантажируют и он согласится – его не простят, а если откажется – какая судьба ждет ее? И не лучше ли набраться смелости и вылезти с третьего этажа на простыне. Разобьется – значит, судьба такая. Под завывания таких страшных мыслей, она уснула и проснулась оттого, что в комнате включился свет.

– Вставай, – приказал мужской голос.

Джеки протерла глаза. В комнате находились двое молодых мужчин, одетых одинаково. Как люди в черном, только костюмы у них серые.

– Говорить с Иваном Суровиным по телефону будешь?, – спросил один из них.

– Да, – ответила Джеки.

Они вышли в соседнюю комнату, и через стекло Джеки видела, как они сначала с кем-то созвонились, доложили, что «на месте, к разговору готова» и ждали. И она ждала. И ждала. Потом у них зазвонил телефон, они что-то выслушали и молча ушли.

– Куда? Почему?, – она молча опустилась на стул и так сидела какое-то время, чтобы понять, как люди сходят с ума. Совсем вылетело у нее из памяти, как она взяла этот самый стул и бросила его в стекло, как колотила кулаками по двери и требовала вернуться и отдать ей телефон. Грымза пришла не одна, с медбратом из соседнего корпуса, ее скрутили и вкололи транквилизатор. На следующий день она отказалась от еды на целый день, не в силах затолкать в себя хоть что-то. Распорядок хоть как-то державший ее в здравом уме и трезвом рассудке летел ко всем чертям. Джеки до полудня пролежала в кровати, уставившись отсутствующим взглядом в окно, за которым проезжали машины. Синий грузовик, серая, серая, белый пикап, скорая с включенными мигалками. Они едут, а ее жизнь остановилась. Лучше б ее в настоящую тюрьму запихали, там по крайней мере можно говорить с людьми. В начале первого дверь распахнулась и Грымза приказала: – Вставай! Прогулка!, – и положила на кровати джинсы, белую футболку и белые кеды.

– Ты когда-нибудь любила?, – глухим голосом спросила Джеки.

Грымза отвернулась и поторопила ее: – Шевелись уже.

– Ладно, не любила. Но скучала? Прям сильно? Чтоб тоска и жить не хочется?

– Время!

– Ну хоть тройничок-то был?, – истерично рассмеялась «кукла» с синими глазами и одеваясь приговаривала: – Меня незаконно здесь удерживают! Я требую адвоката. Без адвоката я ничего есть не буду: умру с голода, так и передай своим хозяевам. А когда появится адвокат…, – запнулась Джеки, натягивая джинсы и посмотрев в открытую дверь и отвернувшуюся к окну Грымзу, – когда появится адвокат, я к чертям засужу вас и буду жить на эти деньги на собственной ферме до конца жизни не зная нужды, – закончила она одеваться, соскочила с кровати и метнулась через открытую дверь к следующей, потом по коридору добежала до двери, которая открывает проход к лестнице вниз. Дверь безнадёжно закрыта! Ольга спокойно вышла в коридор и с нотками триумфа в голосе сказала: – Бесполезно. Иди сюда и на прогулку.

– Сука!, – выругалась Джеки и быстро подошла к ней.

Опасаясь нападения, Грымза сняла с пояса электрошокер. Раз, два, три. Как-то Джеки пыталась дать ей в нос и убежать. Она увернулась, ухватила ее руку и больно вывернула за спину. Подготовленная мадам.

– Я готова. Прекрасный денек для загара, – сказала Джеки, проходя мимо с улыбкой.

На скамейке ее ждал стакан кофе и сэндвич. Трудно представить бомжа, который бы сжалился над пленницей и притащил всё это сюда.

– Накормить меня решила, – с теплотой подумала мисс Санрайз, – так и формируется Стокгольмский синдром.

Ольга осталась у стекла, медбрат опять таскался с кружкой по зданию, ее ровесница закрыла жалюзи от солнца, а возле маленького дворика послышались шаги и смех.

– Будешь?, – спросил мужской, еще сильно молодой голос.

– Конечно, – ответил его спутник. Тоже молодой и мужской. Скоро запахло анашой, и они врубили колонку. Заиграла старая-старая песня – Venus, Shocking Blue. Второй день подряд у нее гости: то кошка, то подростки залезли к заброшенному зданию курнуть и провести время. Можно было закричать, только это психушка вряд ли они поверят ей, но попытаться стоит. Ольга распахнула дверь и неожиданно плечо Джеки дернулось и затанцевало, а следом за плечом все тело. Колонка орала! Парни гоготали, Ольга молчаливо, как статуя «Родина Мать» указывала куда ей топать, Джеки танцевала, шаг влево, шаг вправо. Шизгарэ, ё бэйби, шизгарэ. Никогда еще она не танцевала, так живо чувствуя каждую ноту, каждое слово. Парни увидели идущего к ним охранника, которого успела вызвать Грымза, и бросились вдоль здания и вдоль огораживающего забора. Музыка затихала. Затихал танец. Она выберется отсюда! Выберется.

Вечером Грымза пригрозила, что, если Джеки не будет есть, ей поставят зонд и будут кормить насильно. Ее состояние, видимо, было не настолько тяжелым, чтобы решится на принудительное кормление и в тот вечер она угрозу с зондом отложила. Но все не то. Долго так продолжаться не может. Надо думать, думать и замечать. В кино частенько герои выпутываются из передряг благодаря своей наблюдательности, только Грымза видимо тоже эти фильмы смотрела и окна после неудавшегося побега зафиксированы с помощью защиты от детей на ключ и теперь даже в окно не спуститься.

Ночью ее опять разбудили те двое мужчин в одинаковых костюмах.

– Садитесь, мисс Санрайз, – сказал один из них и сел за стол, и положил на него черный чемоданчик.

– Слушаю, – сказала она, понимая, что ничего хорошо ждать не приходится.

– Хотите поехать в Йеллоустоун, повидаться с полковником Суровиным?, – спросил первый человек в черном и дальше говорил только он, а второй больше молчал.

– Что?, – не веря своим ушам, шепнула она, – вы отпустите меня? Правда?

Первый достал из чемоданчика несколько фотографий и положил перед ней. Целая серия получилась: вот ее муж сходит с трапа самолета, вот стоит возле какого-то здания, вот прислонился к стене, а рядом с ним незнакомые молодые мужчины в военной форме.

Жестоко играть на чувствах. Если им мама не рассказывала, как жестоко играть на чувствах, то Джеки не так наивна, чтобы сейчас начать им об это говорить и пытаться воззвать к совести. Мужчины вечно во что-то играют, а войну придумали даже не из-за денег: главное, не испытывать скуки. Её муж защищает свою Родину, эти двое защищают свою и это кажется ей сейчас странным и каким-то противоестественным, потому что если сесть и договорится, то дураку понятно, что станет не нужно ничего защищать, а если мужчины с начала времен не сели и не договорились, значит, им это не нужно. Им нужно защищать и воевать.

Эти двое ее не пожалеют: она часть игры, полезная фигура на доске и интересная игрушка, еще и новая. Можно было бы опять сказать «атата», какие плохие. Надо быть хорошими. Но Джеки не скажет, просто не понимает эту игру и смотрит на фото дорогого человека и думает, что после такой долгой разлуки он не то, чтобы прямо незнакомец…вот, вот, вот нужное слово: как в первый раз его вижу и, пожалуй, она готова влюбиться в него второй раз заново и это будет приятная и волнительная для нее игра. Не то что все эти «защиты».

– Наша дочь тоже с ним прилетела?, – спросила Джеки, не увидев на фото своей девочки.

– Про нее нам неизвестно. Вы знаете, что ваш муж разрабатывал для русской армии суперсолдат на основе купировских камней?

– Нет. Меня уже спрашивали много раз. Я ничего об этом не знаю. Он ничего не рассказывал о работе. Так он в штатах и нам можно увидеться?

– При условии сотрудничества. Вы готовы сотрудничать с разведывательным управлением?

– Что нужно сделать?

– Ничего особенного. Рассказывать всё, что видите и слышите. Выполнять маленькие поручения, – предложил он шикарные условия.

– Да я свалю от вас при первой же возможности, – подумала Джеки и кивнула, стараясь скрыть радость.

– Хорошо, – как-то многозначительно сказал незнакомец, – осталась малость – подписать договор. Вы готовы подписать договор о сотрудничестве?

– Да, – уже более уверенно ответила Джеки.

Второй незнакомец, который молчал и предпочел стоять, достал из чемоданчика наполненный мутной жидкостью шприц.

– Вы сами сможете подписать или вам помочь?, – спросил первый.

– Я же не слезу с этого никогда, – умоляюще прошептала она.

– Вы сами сможете подписать или вам помочь? Или может быть, передумали?, – переспросил первый.