Читать книгу Золотой миллиард 2 - Алиса Кортно - Страница 11

18 июня 2041 (вторник)

Виталя Гофман поправил воротничок, еще раз огляделся и посмотрел на планшет, где открыта карта местности с пометками о погоде и времени заката и рассвета. Через полтора часа начнутся сумерки и надо будет закончить поиски. Два часа назад в общий распределительный центр поступило сообщение от очевидцев: на дороге, где они оставили машины с операторами дронов видели медведя и трех камней. Информацию надо было проверить и так как группа Витали с суррогатами, после отправки двух суррогатов в воинское подразделение, находилась ближе всех к месту, Суровин отправил их ликвидировать мутировавшее животное и каменных гостей. С этими суррогатами уже месяца два какая-то странная история происходит: их видят по всему Уралу тут и там, при том теперь они нападают на людей редко. Словно проходят по тропам по своим делам и исчезают в неизвестном направлении. Есть вариант, что людям просто мерещится, потому что ну как так может случиться: видел камня во дворе, а потом он пропал не оставив однозначно трактуемых следов. Эта загадка не имела объяснения и это еще пол беды, объяснение такая вещь, что будет найдено. Эта загадка не имела смысла, а если загадка не имеет смысла, то найти решение невозможно. Сегодня свидетелями были свои, военные, а, значит, нужно отработать информацию.

Возле дороги примятой травой угадывались медвежьи следы. По ним группа двинулась к Чёртову городищу в западном направлении.

– Не трогай!, – крикнул Виталя, увидев, что его подчиненный, Константин Юдин, потянулся к рано поспевшей землянике. Его ровный голос попытался подняться до баса, но от непривычки едва не скатился до смешного визга.

Костик по-мальчишески «отмахнулся»: – Я в защитных перчатках, – и дотронулся до блестящей, налитой влагой ягоде. После грибного дождя лес не успел просохнуть и дышал свежестью с привкусом множества древесных и травяных ароматов. Под ближайшем деревом муравьи построили империю; ветерок пробегал по макушкам сосен и берез, и они слегка кланялись в знак приветствия и болтали с ним листьями. В этой листве едва заметно блестели застрявшие в белой паутине капли дождя. Эту паутину сплел паук – труженик и большой охотник до жирных мух и писклявой мошкары. А вот ту, на кустарнике сплел купир: она тоньше, имеет шестиугольную форму и все паутинки в ней повторяют эту форму и если в купировскую паутину угодит муха, то крылья ее быстро растворятся словно в кислоте, с коричневыми подпалинами тушка упадет вниз. Купировская паутина не поедает мух, мухи ей без надобности, они так: побочный эффект. В ее предпочтениях люди и животные. Она маленькая, с половину ладони и пришла с Запада. За ночь она проделывала десятки километров, подбираясь всё ближе к людям. Умники с Уч тв называют ее биологическим существом: эта маленькая, тоненькая, едва заметная в листве паутинка, попадая внутрь человека начинает быстро в нем прорастать камнем: гортань, легкие, сердце, желудок и, наконец, мозг. На человека и крупное животное уходит минут пять, а если паутина попадет в безобидного зайца или кого-то такого же размера то расправится с ним быстрей. Она прячется и еле заметна. Она будет прятаться и находиться в крупах и ягодах, она будет залетать в хранилищах, она может завестись под крышой дома и в пчелином улье. Сейчас разрабатываются протоколы по проверке каждого мешка, каждой партии того, что попадет на стол людям и это создает дополнительную нагрузку на всех, на всю ситему, которая итак на тонких ножках согнулась под гнетом тягот и забот.

В лесу запрещено собирать и есть ягоды, даже чистые, даже, если очень хочется и немного, даже если в трех метрах – безопасная зона – нет паутины.

– Был же инструктаж. Ты подписал. В инструктаже подробно оговорено: опасно есть ягоды даже на безопасной зоне, потому что в первые часы распространения купировская паутина всего пол миллиметра, ты же ничего не заметишь, – с осуждением сказал Гофман, пытаясь действовать своим привычным способом: пояснять, почему надо действовать разумно и не действовать неразумно. Ему странно пояснять разумные действия, но он к этому привык и даже получает удовольствие, какое получают люди с педагогическими способностями на своем месте. Не то, чтобы прям сильное, просто когда работаешь с людьми приходиться по несколько раз напоминать. И в армии тоже.

Костя выбросил собранную горстку и наткнулся на одобрительный взгляд Сабурова Виталика – рядового, недавно переведенного в “Расу”, на которого многие поглядывали с подозрением, потому какой-то он слащавый, мудреный, заумный и манерный одновременно. Костик подозревал его в худшем – в пидирастии. Подозрения пока не подтвердились, Сабуров спокойно мылся в душе, никому не делал предложений уединиться и на прочих мелочах не попадался, но опасения витали в воздухе и ими приходилось дышать. Одобрение от такого человека воздействовало на него обратным способом, к тому же Горнов Димон – свой в доску Истовец, за спиной командира сорвал ягоду, слопал и пошел как ни чем не бывало, как будто так и нужно было. Не то, чтобы они не уважали приказы Гофмана и самого Гофмана. Будучи человеком, а как следствие командиром по натуре мягким, приказы его фильтровались: обязательную часть исполнить обязаны, а необязательную – по усмотрению. И когда Гофман отвернулся и пошел по медвежьими следам дальше, уводя за собой группу, Костя внутренне вздрогнув от волнения, какое испытывает всякий троечник, отчаянно вытаскивающий из-под стола шпаргалку, сорвал ягоду, засунул в рот и только почувствовав едва сладковатый вкус, подумал, что даже не осмотрел куст и от этого, как сказал бы лейтенант Щукин, еще до того, как на него надели офицерские погоны “чуть не обосрался”, ожидая ожидаемого возмездия судьбы. Как специально взгляд его упал на шестиугольную паутину, он поперхнулся и залпом выдул половину фляги, представив, как вот сейчас он остановится, почувствует быстро нарастающую боль, упадет и будет мучаться и кататься по мокрой траве, а Гофман склонится над ним и обязательно противным голосом правильного человека, скажет: – Ну я же тебе говорил!

– Черт, – тихо выругался Гофман. Его нога скользнула в небольшую, наполненную водой ямку, он поскользнулся и грохнулся на задницу, потом быстро поднялся и приказал поворачивать к тропинке. Тропинка все это время шла параллельно медвежьим следам, только они пришли не по тропинкам ходить, а медведя искать. Приказ есть приказ: и вся группа повернула к тропинке, когда Виталя вспомнил про следы и оставил его, Костю, Сабурова и Диму Горнова изображать егеря.

– Пронесло, – подумал Костик, радостно обнаружив свежую подкопанную почву, – если б там была паутина, уже б скрутило и так дальше радостно и шел оттого что его пронесло и больше не подумал бы искушать судьбу и есть ягоды с не осмотренных кустов. Только с хорошо осмотренных и потом как-нибудь.

– Лиса что, – шепнул Сабуров и кивнул вглубь леса, где среди сосен и кустов промелькнула рыжая шкура.

Чего это он мне шепчет, – недовольно подумал Костя и крикнул: – Лиса!

– Подойти и осмотреть, – приказал с тропинки Гофман, приказал во весь голос, потому что они не таились, а наоборот – хотели бы побыстрей найти, ликвидировать и поехать ужинать. Жрать хотелось. В части им только сух паек выдали и живот уже однозначно намекал.

Втроем они пошли в сторону лисы. Рыжая крутилась там что-то: может мышь прятала или терзала в этот самый момент, когда вселенная послала на ее голову каких-то странных, обычно не пересекающихся с ней двуногих существ. Сабуров шел справа, Димон по центру и Костя спокойным шагом обходил куст слева.

– Оружие!, – крикнул с тропинки Гофман и они втроем сняли автоматы с предохранителя. Это ведь лиса! Она должна убегать, а она вертится за кустами, издает глухие звуки и ведет себя не типично для лисы, хотя по правде до сегодняшнего времени Костя лис видел только в зоопарке. Лисы там были сытые и грустные и не вертелись ни в кустах ни в клетках. Заходя слева за дерево Костя навел прицел на рыжую и она все еще барахталась там, как он медленно повернулся к дереву и на мгновение застыл. За деревом стоял камень. Пушковые волосы на его теле взлетели под углом девяносто градусов под действием гормонов стресса и он застыл, потому что до этого он уже простоял может быть секунды две и камень не напал. Этого времени в его позиции было бы достаточно, чтобы одним ударов оставить Костю без чего-нибудь важного и нужного. Например, без головы или без руки. Мужчина. Молодой. Примерно Костиного среднего роста, крепкого телосложения. Одежда давно истрепалась и остался на нем только черный, хороший пояс с кусочками ткани, когда-то бывшими брюками. Кожа у камня зелено-бурая, окаменевшие мышцы ровно дышат силой, глаза белые, без зрачков. Костя такого первый раз видит, чтобы без зрачков и от этой ауры чужой, неизвестной и того пугающей энергии, стоявшей так близко, он всё стоял и почему-то в тот момент и не думал повернуться. Димон решил не идти через кусты напролом, потому вышел бы прямо к странной лисе и бросил в нее палку. Она подскочила и побежала, таща в пасти приконченного зайчонка. Сабуров Виталя навел автомат на камня, и тоже будто на какое-то время забыл все инструкции и молчал.

– Курва! Пошли, вы чего там?, – весело спросил Димон и быстро все понял и другим, сдавленным и встревоженным голосом позвал, – Костя.

– Иди назад, – едва слышно, одними губами сказал Сабуров.

Стрелять было не вариант. Ну как не вариант, когда говорят “не вариант”, то имеется ввиду, что это плохой вариант, который тем не менее тоже вариант. Костю уже один раз задело шальной пулей, отскочившей от камня. Он стоял на месте. И Сабуров стоял.

– Нож. В глаз, – подумал Костя и просчитав свои действия, решил, что не успеет, может не успеть. Это тоже был не вариант из разряда плохой вариант, а так все контролируемо: все стоят на месте, Сабуров держит камня на прицеле. Димон отошел к тропинке и подал знак рукой – сжатый кулак, означающий камень.

Все стоят. И это безопасно: опыт и обучение ясно говорили Косте, что нужно бить первым, а чутье нашептывало совсем другое. Как только камень дернется или Костя дернется, то сразу закрутится, завертится и быстро решится. Костя решил не стрелять, а испробовать вариант – не вариант с ножом. У него хороший, Златоустовский нож, личный, Суровин подарил. “Шторм” с ручкой из бересты и ножны из кожи на поясе. Это будет быстро.

Кто-то из суррогатов быстро приближается. У Кости на лбу ничего не выступило, он злился на камня и на себя за то, что вроде как трусит, хотя вовсе не трусит. Первым появился Ван Гог и с ходу взял камня за голову, развернул к себе, крепко сжал, тогда Костя выхватил нож и засадил в слепые глаза камня. Глаз густой белой слизью вытек. Ван Гог резко дернул и сломал ему шею. Каменная голова безвольно повисла на держащей ее коже.

– Один есть, – крикнул Димон, – ты везунчик, Костян.

– Ага, – ответил Костя и хотел было пнуть камня ногой и не стал себя сдерживать и пнул, а затем выстрелил в воздух надеясь привлечь других камней и медведя.

– Отставить стрельбу, – с дороги крикнул Гофман, осознавший свою ошибку: это ведь он приказал идти людям по лесу не дав в подкрепление суррогатов. Эта ошибка могла стоить жизни его подчиненному и сейчас его мучила совесть. Виталя Гофман обладал одним свойством личности, которое больше подходило старикам или мнительным женщинам: он с легкостью и по любому поводу мучился совестью и очень бы хотел от этого свойства личности избавиться, а еще больше опасался, что кто-то заметит его мучения, поэтому нацепив маску уверенности, подсмотренную у Суровина и даже копируя по памяти его тембр голоса, движения и выражение лица призвал свою группу проявить бдительность и не расслабляться.

– Мендель, Буран к Ван Гогу, – приказал Виталя и голос его звучал убедительно и из-за этого не выговариваемая должным образом буква «р» прозвучала благородно. Виталя остался доволен собой и повел группу выше по дорожке.

Суррогат Ван Гог и Мендель, упрощенное от Менделеева – бракованные суррогаты. Их изъяны недостаточно серьезны, чтобы ликвидировать, но укомплектовывать ими воинские подразделения Суровин пока не решился: оставил в «Расе» для наблюдения. Оба суррогаты прекрасно понимают приказы и верно их исполняют. Брак Ван Гога в болтливости, и ладно бы он болтал о всякой понятной ерунде: о погоде, о машинах, о том, что душа его после протокола обрела гармонию и покой. К такому они уже попривыкли, можно ставить клеймо «годен» и отправлять в дело. Этот несформировавшийся архитектор болтает о совсем странных вещах, половину из которых понимает разве что профессор Львовский и Суровин. Все остальные качают головой и стараются поскорее слинять. Он начинает говорить странности резко меняя тему. Вот буквально на днях Ван Гог разговорился на тему межполовых отношений. О, даже вспоминать странно!

– Мужчина не может увидеть в женщине ровню. Это не его вина. Ни один мужчина за всю историю человечества не видел в женщине человека, любить – да, видеть нет: конструкция его энергетической системы не позволяет этого сделать, – заявил Ван Гог с задумчивым лицом, – через месячный цикл природа привязала женщин к себе, чтобы в ручном режиме контролировать рождаемость. У мужчин такой жесткой привязки нет, поэтому им всегда хочется и дальше, и больше, в том плане, что подальше от Земли. Понимаете, товарищ лейтенант?, – спросил Ван Гог и не дождавшись ответа от удивленного Витали продолжил, – мы энергетические существа, получаем информацию не только через известные органы чувств, сейчас я ясно понимаю, что существует энергетическая обработка информации. Из-за того, что женщина несколько дней в месяце вынужденно концентрируется на своем теле, ее состояние, ее мысли меняются и мужчина энергетически считывает это, извините, как глупость. Он считывает ее как глупое существо. Это не специально, нет, но если оглядеться в прошлое, то всегда так было – мужчина настолько возвышался над женщиной, что нет похожих примеров в живой природе. Внутри вида ни один пол так не доминировал и дело не в только в физическом превосходстве. Лев сильнее самок, слон сильнее слоних, но никаких зачатков подобного доминирования не наблюдалось. Под натиском требований мужчины могут признать какие-то равные права, но баба есть баба всем понятно. Я так выразился, чтобы вам было понятно, а то вы так выглядите, будто вам не понятно.

Метафорически наша планета эгоистична, как мы, люди. Не меньше. Она хочет вернуть все, что нам дала до последней клетки. Это тело ее, не ваше. Она привязала нас через питание. Растениям было бы легче прижиться на другой планете, потому что там легче найти воду, свет и минеральные вещества, но чем сложнее ее создание, тем крепче привязка, чтобы уже точно не сбежали. Думаю, только очутившись на другой планете мы бы почувствовали, как крепко связаны с Землей. Мы называем это энергетической связью: люди переезжают из одной страны в другую и их ломает, этот эффект называется ностальгией, но я думаю, мы не верно его расшифровали: эмигрантам не хватает энергетических настроек покинутого места. Чем дальше уехал человек, тем тяжелее перестроиться: а это всё таже планета. Покинув ее, мы станем другим видом. Homo sapiens может существовать только на Земле и изменения вида переживет тяжело, в отличии, допустим, от Malus, – закончил свою речь Ван Гог и еще раз заверил ошарашенного Виталю, что он не виноват в том, что не видит в женщине человека ушел, не найдя в нем интересного собеседника.

В отличии от Ван Гога Менделя забраковали по другой статье. Он не умник, у него «детство в жопе заиграло». Примерно так звучит диагноз. Своего рода уникум, по такому еще никого не браковали. Мендель – свеженький суррогат, два месяца назад прошел протокол. Парню было на тот момент девятнадцать лет, в его характеристике среди прочего было написано «обладает веселым нравом», но тогда Суровин не придал этому значения. Суррогатов не хватало и он пропустил добровольца, а Менделем его назвал потому что на вопрос в общем опроснике «любимый предмет в школе», составленный каким-то психологом с шестимесячных курсов ответил «химия».

Парень он как парень, среднего роста, с квадратным подбородником, с утонувшей в ней ямочкой, серыми глазами. Ничего не предвещало беды. После него с характеристикой про веселость Суровин и он с Щукиным стали претендентов отсеивать. Команды Мендель понимает и выполняет, в остальное время вместо того, чтобы глубокомысленно смотреть на клубящуюся пыль, как все остальные, нормальные суррогаты шарахается по «Расе» и творит дичь. То Суровину ручку от двери вымажет краской, то в женскую душевую бросит крысу, то накормит свеженьких суррогатов тараканами, уверяя, что это тест на брезгливость, то красителя подбросит в жидкость к суррогатам в протоколе, то вытащит их и раскрасит лицо, потом на место отпустит, чтобы протокол не срывать, то Куприянову таблетки от давления на слабительное заменит. Вроде, как пристрелить не за что – не звери за шутку к стенке ставить, но достал.

В отличие от этих двух бракованных Буран – классический суррогат с привилегиями. Буран – первый начальник охраны «Раса», добровольно ушедший в протокол. Роста он чуть ниже среднего, сто семьдесят сантиметров, но кажется ниже из-за широких плеч, делающими его фигуру похожей на помесь квадрата и бульдога. Часовые по первости после протокола продолжали его приветствовать по уставу. В «Расе» его попридержали из-за тщательного исполнения правил, которые он знал на зубок. Если проще – глаза и уши охраны. Ночью, когда люди нуждаются во сне, а суррогаты отправляются в свою ночлежку – отданное им бывшее общежитие нахождение там людей прямо сказать неприятно: вот тебя в сон морит, а они застыли на месте в полной темноте и так на каждом этаже, в каждом переходе, застыли, кто с открытыми глазами, кто с закрытыми и черт его знает, что в их голове может перемкнуть. За ними следят по камерам, только хотелось бы еще подстраховаться и с этой ролью справляется Буран. Это он доложил, что Мендель рано утром снимает собак с цепи и выгуливает их по «Расе», это Буран доложил, что Мендель утащил со столовой еду, совсем немного, в другой раз бы и не заметили, это он рассказал, что Менделя тянет по привычке что-то пожевать. На Бурана можно положиться, он доложит о нарушении правил и не будет сам решать, что серьезно, а что нет. Есть правила – есть Буран и с ним спокойней. Как бы Суровин не говорил, что Буран – тоже суррогат и надо проявлять бдительность и осторожность, сам он ему доверяет.

Подкрепленная суррогатами группа нашла новые следы медведя, следы уводили от тропинки.

– Ты как? – участливо спросил Сабуров Костю.

– Норм, – хмуро ответил он, желая отвязаться от ненужного сочувствия и кивнул на новые следы: на содранной траве остался четкий след огромной медвежьей лапы и кустарники примяты. Буран резко сорвался с места, а за ним Ван Гог и Мендель. Между деревьев мелькнула фигура камня метрах в двухстах от них и скоро камень ровным шагом вышел на поляну и такой же походкой шел навстречу суррогатам. Суррогаты могут ударить камня, но тогда их ценная человеческая поверхность повредится: кожа слезет, следы останутся и заживать будут долго, плохо и тяжело. Как их потом в таком не товарном виде к людям отправлять? Поэтому предпочтительно сворачивать камням голову. Мендель добежал первым, опередив двух суррогатов на доли секунды, на ходу бросил в камня подобранную ветку, в пол силы ударил по груди и когда тот потянулся к его голове, взял шею в захват и тут уже стало заметно, как силенок против камня у него маловато. Противник попался крепкий, вывернулся и уже Буран крепким кастетом отправил его в нокаут. Камень пошатнулся, в следующее мгновение еще уже раскручивали на части: голову, зачем-то войдя в раж Мендель выкрутил ему руки и отшвырнул голову к березам.

– Второй есть!, – крикнул Горлов и достал бинокль. По лесу они поднимались к Чертову городищу и с поляны были виден склон и верхушки деревьев на вершине. Осмотревшись, он убрал бинокль, на мгновение задумался, резко поднял бинокль снова и вглядываясь на первый взгляд в привычную картину леса не мог понять, что же не так, но что-то определенно было не так. Он передал бинокль Косте и сказал: – Посмотри-ка!

Костя оглядел местность, солнце скоро сядет и спешит нагреть Землю, чтобы хватило до следующего утра, оно в это время мягкое, бархатное, как бархатный сезон на море.

– О, Боже!, – воскликнул Костя, – там весь лес в купировской паутине! Верхушки деревьев блестят.

-Может есть другая причина блеска?, – с надеждой предположил Горлов, – дождь был.

– Может…но вряд ли. Капли уже бы высохли под солнцем, – сказал Костя и по рации доложил лейтенанту Гофману о своем наблюдении.

Виталя тоже осмотрел лес в бинокль и вздохнул. Жена говорит, что он стал много вздыхать, как старик, а ему хочется просто, чтобы просто все было просто и понятно. Что теперь делать? Разворачивать людей или идти осмотреть и потом доложить? Это же выбирать надо. Нет идеальных решений: их просто нет и еще немного поразмышляв над несовершенством мира, которое упрямо не укладывается в формулы и простоту, остановился и приказал достать переносную рацию для связи со штабом.

Ушедшая вперед группа пересекла поляну, по краям усыпанную земляникой. Горлов подопнул один из кустов и опустился перед ним на колени. Они с Костей и Сабуровым обменялись взглядом, ей-Богу теперь и гомосеку будешь рад, потому что хотя бы человек, хоть и чудной. Земля под кустом затянута бледно-зеленой, шестиугольной паутиной. От удара образовался разрыв, паутина жесткая, от удара рвется с тихим треском и вот пока они переглядывались, прямо на их глазах паутинки дернулись, как нервные окончания и медленно-медленно и также верно поползли навстречу друг другу.

– Дальше весь лес затянут. Как такое возможно?, – шепотом спросил сам себя Виталик.

– Приказ идти, – напомнил Костя, – нам надо осмотреть лес на вершине и доложить Суровину.

– Не за чем так рисковать. Можно отправить квадракоптеры, – тихо парировал Сабуров.

– Зассал так и скажи!, – взорвался Костя и толкнул Сабурова в плечо.

– Хватит!, – резко прервал начинающийся спор Горлов, – мы пойдем дальше и всё осмотрим, в случае угрозы – развернемся. Против леса, ягод и деревьев у нас оружия нет. Оба – спокойно и за мной. Вы тоже. Оружие к бою. Третьего снимем сами. И медведя на поражение.

– Глупо так рисковать. Осмотреться можно квадриками в машине, – полушепотом выдал Сабуров, – двадцать минут и осмотрим городище.

– Что ты шепчешь!, – взорвался Костян, – скажи прямо: ты – пидор?!

Сабурова стало больно от вопроса. Такая острая и резкая боль, которая считывается и понимается несмотря на то, что Сабуров сохранил лицо. Тут либо он не готов к признаниям и последствиям, либо сам вопрос неприятен.

– Хрен с ним, если пидор. Пусть скажет и заткнется, что он все шепчет, – сказал Костя, чувствуя что-то вроде угрызения совести, потому что вот эти трогательные выяснения ориентации ему противны. Пусть скажет и перестанет уже шептать. На всякий случай он хлопнул сжатым и напряженным кулаком по раскрытой ладони.

– А это прямо сейчас нужно выяснять?, – поднялся разозленный Горлов.

– Нет, – сдавленный голосом сказал Сабуров и выглядел при этом жалко.

– Может ты уже заведешь девушку, облегчить яйца, чтобы не думать о чужих яйцах, – завелся Димон.

– А тебе какое дело? Сам такой же, – дерзко парировал Юдин и скоро пожалел о сказанном и подумал, что прямо сказать разговор можно было перенести на попозже и как-то повежливей, наверное, спросить. Ну может быть так, чтобы нормальных, проверенных товарищей не коснулось. Он увернулся от двоечки Димона, и когда прилетело от вертушки в грудь прямо так и подумал, что не вовремя этот разговор. Быстро выровнял дыхание. Димон – человек уважаемый, лежачих не бьет. Костик подпрыгнул, размял шею, как боец MMA, встал в стойку и сделал пару обманных выпадов, увернулся, закрыл лицо от бокового и таки вмазал Димону. Он тоже человек приличный и уважаемый и дал противнику отдышаться.

Группа ушла достаточно далеко в лес, чтобы с дороги лейтенант Гофман, занятый не видел спарринг своих подчиненных. Сабуров онемел, развел руками и сказал суррогатам: – Разнимите их.

– Приказа нет, – спокойно ответил Буран, внутренне ссылаясь на требование протокола не вмешиваться в дела людей.

– Ставлю на рядового Горлова, он опытнее, – весело сверкнул глазами Мендель.

– Насилие, опять насилие. Человеческая природа стремиться к боли и разрушению, – грустно заметил Ван Гог.

– Ээээ, – протянул Сабуров, – прекращайте.

Юдин и Горлов снова встали в стойку, снова угрожающе размялись, рядовой Горлов трижды провел обманные выпады и отработал двоечками по корпусу, когда Костя подставил подножку и они скатились с поляны в покатую яму и на мгновение, скатившись, замерли. Когда они катились, земля под их телами хрустела, как корка снега в лютую зиму. Боевой пыл остыл.

Не отдышавшись, они оба подскочили на ноги, машинально поправили форму и огляделись. Лес выглядел привычно: за ямой в трех метрах высокий бугор и береза с тремя стволами, дальше небольшая березовая проплешина в смешанном лесу.

– За нами, – полушепотом сказал Юдин и ступил на зеленую траву и прислушался. Травка под его ногами хрустнула и это черт его подери так странно и противно, как будто он увидел жирные с гноем поры на лице.

Горлов достал рацию и позвал: – Немец. Гром вызывает немца.

– Прием, – послышался в рации голос Витали Гофмана.

– Лес под ногами скрипит, – подобрав нужные слова, сказал Димон, отчего-то тоже перейдя на полушепот.

В рации послышался вздох: – Как скрипит?

– Скрипом. Я как точнее опишу?! Ноту выдать? Скрип, скрип, – прошептал Димон.

– Принял. Пишите на камеру. Если появятся дополнительные неизвестные явления – возвращайтесь. Мы идем к вам. Отбой.

У суррогатов телефонов нет. Сабуров Виталя и Димон Горлов достали свои телефоны и включили запись. Костя решил, что этого хватит отчитаться и достал пистолет. Он в тишине он сделал несколько шагов вперед под камерами. Купировская паутина хрустела. Суррогаты из-за камней весят побольше, под их весом проросшая в почве паутина хрустела иначе, чем под людьми: резче и это хруст больше напоминал хруст тонкого стекла. Когда позади смолкло похрустывание, Юдин обернулся: Горлов и Сабуров удивленно уставились на Менделя с телефоном. У Менделя есть телефон! Это…

– Фиг с ним. Снимайте лес, – полушепотом сказал Костя и трава под его ногами хрустнула так, словно он сейчас провалится в кроличью нору. Он замер, в глазах потемнело и морально он сгруппировался, предвидя падение. Все его чувства и опыт говорили, что сейчас он провалится, но ничего не происходило. Совсем ничего: только примятая пушистая полевица, тишина, момент, сзади их догоняет подкрепление.

Виталя Гофман приказал всем стоять на месте, дошел до Кости, с невозмутимым лицом попрыгал и сказал: – Аномалия. Занятно, – и пошел вперед обычным шагом, взмахом руки дав команду следовать за ним.

По хрустящему лесу они поднимались минут пятнадцать к Чертову городищу. Шли молча, прислушиваясь и снимая всё на камеру.

– Это уже второй мертвый муравейник, – сказал чуть отошедший ог группы вправо Ван Гог, – здесь нет насекомых и воздух пахнет по-другому.

– Я не чувствую разницы, – отозвался Гофман, – но у суррогатов обоняние более развито. Буран?

– Воздух более стерилен, меньше запахов, – признал Буран.

– Черт! Черт!, – взвыл Димон, – что за вонь!

Ветерок принес резкий, сладковатый запах гниющей плоти и только вдохнув свежий воздух, только продышавшись это омерзительный запах встал стеной. Они приближались к чему-то огромному и гниющему. Люди доставали платки, у кого такая роскошь имелась в кармане, или закрывали нос ладонью или рукавом. Суррогаты шли так, будто у них встроенный противогаз.

– Стойте!, – крикнул Ван Гог и все оглянулись. Буран отстал. Он остановился на месте и замер, находясь метрах в двадцати от Бурана, Юдин видел, что выглядит надежный суррогат непривычно, прямо как само это место: взгляд затуманенный, опущенные руки вздрагивают.

– Доложи о своем состоянии, – приказал Гофман и не дождавшись ответа, повторил приказ, – суррогат Буран доложи о своем состоянии.

– Мне нельзя идти дальше, – сухо ответил Буран и глаза его побледнели: коричневая радужная оболочка побледнела, стала зеленоватой.

– Первый ликвидированный камень был слепым. Может это место так влияет на купир, – предположил Костя.

– Разрешите сказать, – подал голос Мендель, снимающий все происходящее.

– Говори, – сказал Гофман.

– Это место создано купиром. Бурану плохо здесь.

– Что значит плохо? Яснее, – уточнил Виталя.

– Я не знаю, как яснее. Купир передо мной не отчитывается: сужу по признакам. Мои каменные кишки поджало и холодит, хочется блевать и крови. Так яснее?

– Буран не может идти дальше. Дальше он станет камнем, – произнес Ван Гог, с таким взглядом будто штудирует свою внутреннюю вселенную, тщательно просматривает ее и находит там всякие неприятные нововведения. Примерно так пенсионеры восприняли появление Госуслуг в докупировскую эпоху.

– Возвращайся к машине и жди дальнейших приказов. Вопросы есть?, – спросил Гофман.

– Нет, – сухо ответил Буран.

– Тогда «ИС-ПОЛ-НЯТЬ», – то ли зло, то ли испуганно процедил лейтенант Гофман.

– Есть, – теряющим силу голосом ответил Буран, развернулся и пошел в обратную сторону.

– Сопа! Немец – Сопе, – сказал по рации Гофман.

– Сопа слушает, – прошипел в рации голос водителя.

– К тебе идет Буран. Код – красный. Не сади его в машину. Понял?

– Принято, – прозвучало в рации.

– У тебя откуда телефон?, – спросил лейтенант Гофман Менделя.

– Это мой. Забрал. В инструкции…

– Какая инструкция?! Суррогаты не испытывает потребности в связи. Потом с тобой разберемся.

– Зато, как пригодилось, – улыбнулся Мендель, а Ван Гог многозначительно посмотрел на него и заявил: – Это я попросил найти телефон и скачать карту звезд. Он не виноват. И еще почитал по человеческой психологии – стал подзабывать некоторые основы, а я все-таки надеюсь меня отправят приносить пользу людям. Вот возьмем утверждение, что «люди думают образами». Хочу уточнить: люди не просто думают образами, они склонны думать через образы. Можно предположить, что животные тоже создают образы, тоже думают через них, но не в таких количествах. Остается ответить на вопрос: почему люди создают бесконтрольное количество образов? Думаю, люди на такую нагрузку были не рассчитаны. Нет. Это особенно заметно в пожилом возрасте: и деменция, и ухудшение характера скорей всего связаны с невозможностью больше переносить такую нагрузку на сознание, и оно начинает разрушаться под воздействием созданных и создаваемых образов.

Оставим пока причину. Вернемся к образам, – сказал Ван Гог поравнявшись с удивленным Гофманом и они пошли вместе в первом ряду, – очень важно сформировать у ребенка положительные образы, собственно люди этим и занимаются и называют это воспитанием. Да, воспитанием. Животным не нужно так много времени, чтобы детеныш смог стать самостоятельным. Природа, эта породившая нас планета очевидно не в курсе наших сложностей: видите ли, после родов женщина готова зачать ребенка уже через полгода- год после рождения первого ребенка, а это значит, что природа-мать отвела нам на взросление ровно столько врмени: полгода – год. Даже с учетом того, что у некоторых животных детеныши от предыдущего спаривания еще какое-то время живут с матерью и новым пометом, даже два-три года – очень мало. Это как раз то время, когда человеческий детеныш без досмотра способен максимально эффективно себя прикончить. У человека нет ценностей, кроме тех, что он создал. Человечество накопило некоторый бэкграунд: Библия, Конституция, ООН, заповеди, власть предводителя и так далее. Множество форм регулирования, создающих нужные образы. Все это сводилось к необходимости не порешать друг друга при первой заварушке. А значит, и это факт – у человека нет заложенных природой образов. Следовательно, наш разум – не относится к природе этого мира. Каждый рожденный ребенок – чистый лист. В целом, не будем пока брать черты характера.

– Почему не будем?, – возмутился Виталя, поймав момент хоть что-то вставить в разговор.

– Потому что у индейцев будут разные характеры, но они октябрятами не станут: не то окружение, не та эпоха. Понимаете?

– Да, – кивнул Гофман и вместо того, чтобы его заткнуть позволил ему уводить свои мысли всё дальше от телефона Менделя.

– Человек думает через созданные им образы. Некоторые образы будут общими – воспитание в садике, школе, общение в обществе этому способствует. Без этого связующего звена цивилизация невозможна, будет просто много Маугли. В тоже время каждый индивид накапливает собственные образы и собственное переживания этих образов. Один спокойно переживет потерю кошелька, другой обвинит всех людей в алчности, бессердечности и замкнется на этом образе и все последующие события будет воспринимать через него. Негатив будет накапливаться, внутреннее состояние стремится…даже к озлобленности, – выдержал трагическую паузу Ван Гог.

– Печально, – сказал Виталя, – телефон сдать мне немедленно.

– Так точно. Отдай телефон. Он ему и не нужен, – невозмутимо ответил Ван Гог.

Мендель протянул шестнадцатый Айфон с таким видом, с каким школота отдает телефон матери после взбучки из-за долгого сидения в интернете. Телефон писал с самого начала, как был получен приказ отснять трескучий лес. Виталя остановил запись и просмотрел список вызовов. Только старые. По этому телефону либо давно не звонили, либо стерли последние вызовы. Надо будет проверить кому и, главное, зачем мог звонить суррогат.

– Симки нет, – сказал Мендель и на лице его было слишком много тонких эмоций от досады до триумфа. Слишком много для суррогата.

– А ты что так волнуешься?, – спросил Виталя Ван Гога, который напряженно не сводил с телефона глаз.

– Не хочу подставить Менделя, – ответил он и выдохнул, – профессор Львовский говорит, что наше преображение идет медленнее, чем у остальных, но другого исхода еще не наблюдалось: мы станем обычными суррогатами, человечность притупится.

– О! Мой! Бох!, – ярко подумал Виталя, выронил телефон, достал оружие и направил на суррогатов. По их телу, по лицам пробежала волна, словно кто-то или что-то прополз изнутри. Сами они этого словно и не заметили, потом посмотрели друг на друга.

– Какой приказ?, – спросил Юдин тоже наведя на них оружие.

– Доложите о самочувствии, – приказал Виталя с широко открытыми от удивления глазами.

– Аааа…купир зовет нас. Зовет всё, в чем есть его суть, – спокойно выдал Ван Гог, поднял руки и взглядом подбил Менделя сделать тоже самое.

– Пффф, – тихо-возмущенно согласился Мендель, тоже поднял руки.

– Мы безопасны. По крайней мере здесь и пока, и должен заметить, товарищ лейтенант, ваши действия абсолютно верны. На вашем месте я поступил бы также. Мы ждем приказа.

– Ты не боишься смерти?, – спросил Виталя, у него так вырвалось вопросом, хотя это была констатация факта.

– Я уже умер, как человек и конец не настал. Смерть – это всего лишь этап бытия. Некоторые его отрицают и варятся в страхах, другие предпочитают жить сколько выпадет. А вот вы очень боитесь смерти, это минус при вашей службе, нужно как-то подстраховать сознание.

– Я тоже боюсь смерти, – заявил Мендель, – оно щекочет меня, – сказал он и поежился с улыбкой на лице.

– Идите вперед с поднятыми руками, – отрывисто приказал Гофман и рука у снайпера предательски дрогнула, правда только раз и от неожиданности: не каждый сможет сохранить спокойствие, когда у собеседника что-то ползает под кожей. Он прекрасно знает, и суррогаты знают, что с такого расстояние стрелять в них опасно: отрекошетить может. Надо либо увеличить расстояние, либо приблизиться вплотную. Виталя выбрал первый вариант и, прежде чем последовать за ними по хрустящему лесу, выждал, когда они отойдут на удачное для выстрела расстояние.

– Говори!, – приказал Гофман, тронувшись следом.

-….

– Говори. Это приказ!

– Сложно говорить на мушку, – признался Ван Гог.

– Тебя обычно не заткнуть. Что-нибудь говори. Я должен знать, что ты еще суррогат, а не камень.

– Разумно. Сейчас. Минутку, – пообещал Ван Гог, идя в авангарде.

Лес менялся, лес трансформировался, паутины становилось все больше и она поблескивала в последних перед сумерками лучах солнца, лес становился все более каменным и казалось еще немного и из-за соседней ели выйдет каменная девка из сказ Бажова. Они шли в чужих декорациях, а трава под ногами скрипели и лопалась. У Кости было полное ощущение не правдоподобности происходящего, ум же разрывался от любопытства и желания поскорее сделать отсюда ноги.

– Ну вот например, – заговорил Ван Гог, – конфликт образов, он же конфликт культурного кода и воспитания. Одни считают пидорасов – чем-то ужасным, другие может быть тоже считают, но не в силах сопротивляться собственным желаниям…

– Какие еще пи…Рожки!, – прикрикнул Гофман, – нечего людям голову морочить, без извращений давай!

– Ладно. Другой пример. Одни привыкли к многожёнству и без спиртного, у вторых всё ровно наоборот: одна жена и можно накатить кагору. И какой вариант лучше, спросите вы, товарищ лейтенант. А я скажу: никакой, дело в сформированных в обществе образах. Разум без этого не может. Если подвергнуть сомнению сформированные социумом образы, образуется пустота. Никто не прав, никто не неправ: кто мощнее отстаивает свои образы, тот и победил.

– Ага! Про мусульман и христиан говоришь. Провокация! Ты можешь как-то вот как говорил: ничего не трогая, – огляделся Гофман и подцепил носком землю. А под ней зеленым-зелено от купировской паутины.

– Очень сложно: людей где не задень, всё – чувствительное место. А почему? Потому что образы уже сформированы и пересмотрение любого грозит кризисом. А на этого сознание пойти не может, поскольку человек сам по себе существо внутриконфликтное: еще и пересматривать созданные образы очень затратно по энергии и времени. Только будучи внутриконфлитным разумное существо создает конфликты, как на английском аутсайд. Конфликты снаружи. Эти конфликты создаются не только образами. О, нет. Главный поставщик конфликтов – наш разум, как я уже доказал: природа этого мира не имеет к нему отношения, по крайней мере в полной мере. И если мы рассматриваем естественное происхождение разума, а я на этом настаиваю, то стоит оглядеться и обратить внимание на взаимодействие живых и не живых систем. Первым делом приходит на ум солнце. Ближайшая звезда крайне сильно влияет на людей: не только на тело, но и на мышление. Недостаток солнца может сформировать угрюмость мыслей, подавленное состояние. Но солнце светит не для того, чтобы у людей вырабатывался витамин «Д» и не для выработки кислорода. Оно просто светит, опустим ядерный реакции.

– Тсспрс, – усмехнулся Мендель, выражая своё восхищение мыслям Ван Гога и одновременно намекая на их чрезмерность, потом собрался и выразился конкретней: – С тобой меня точно здесь кончат. Пушкина им почитай, хотя бы «под мухой».

– Я должен сказать это перед тем, как перейду на другой уровень бытия. Люди должны знать! Что вы знаете о вселенной?

– Кто? Что?, – уточнил Горлов, на которого посмотрел Ван Гог.

– Что ты знаешь о вселенной?

– Не останавливайся, иди, – напомнил Гофман и попридержал Димона, чтобы оставить расстояние между людьми и суррогатами достаточным для хорошего выстрела.

– Ничего. Никто ничего о вселенной не знает, – ответил Димон.

– Она расширяется, – сказал Сабуров.

– Да!, – воскликнул Ван Гог и поднял указательный палец на поднятой руке, – разве этого недостаточно, чтобы сделать выводы?! Уже из этого знания можно и нужно построить цепочку размышлений. Ученые и темную материю нашли через косвенные расчеты. Саму материю не нашли, но нашли, что она есть и вместе с темной энергией занимает более восьмидесяти процентов всего космоса. Всё в комплексе это похоже на прототип нервной системы, по которой идет только один сигнал. Один! Расширяйся, расширяйся, расширяйся. Вы люди только это и делаете, что расширяетесь и взлетаете. Ну или пытаетесь. Примеров масса: взять хотя бы спорт и праздники. Где у животных переходные состояния к праздникам и спорту? Где зачатки? Их просто нет и не могло быть, потому что мощнейший сигнал к расширению гармонично может переработать только соотносимые с вселенной объекты, такие как наша планета, но никак не человеческое тело. Живой мир получает разум расширения через эту планету. Весь животный мир строго следит за расходом драгоценных калорий: никто не станет бегать на перегонки, чтобы получить круг из металла на ленточке. Это ж несъедобно и не серьезно для леопарда. Люди бегут годами ради момента триумфа, ради энергии ревущих трибун. Разве не ради этого момента они с радостью сжигают жизнь. Да, ради него, ради него, – как-то грустно заметил Ван Гог и продолжил, – вселенная формирует человеческое мышление. Всегда и везде вы попадаете под ее действие. Это объясняет постоянное «жужжание» мыслей в голове. Потому что у такой продуктивности, с которой появляются мысли в человеческих головах, никто не говорит, что всегда умные, но всегда появляются, у такой продуктивности должна быть причина. По-другому никак, по-другому получается, что мысли рождаются из ниоткуда, а ниоткуда – это значит – источник неизвестен.

Но вселенная не везде расширяется. Вот этот звон и этот хруст, вы не можете объяснить, но вы чувствуете их странность и непривычность, потому что они задают другой темп мыслям, потому что вселенная не везде расширяется и гигант вызвавший взрыв не один в бесконечном космосе и это его безмерно злит и он спешит и спешит расширить свои владения и подчинить всё больше пространства. Еще немного мира, и вы бы точно нашли не расширяющуюся вселенную. Купир видел вселенную до взрыва. Он не хочет расти, он хочет всё, – опять грустно заметил Ван Гог и замолчал.

– Дальше, – сказал Виталя, когда группа обходила большие валуны. Лес встал плотняком и последние слова Ван Гога утонули в треске. Со спины Виталя видел, как по спинам, рукам, ногам и даже головам суррогатов проползали волны, зовущего их присоединиться купира. Отсюда, с «плотного» леса вонь стала просто омерзительной и непрекращающейся. Михенко Иван вывернуло и красный, потный он еле встал на ноги, чтобы идти дальше.

– Дальше! Говори, – крикнул Гофман.

– Я больше не хочу. Простите. Мысли сбиваются, – признался Ван Гог, – здесь и людям будет сложно находиться. Там, за поляной сам источник.

Из плотного леса, через кустарники, нависшие сосны и неестественно склонившиеся под тяжестью паутины березы они вошли на сверкающую поляну. На ходу задерживая по возможности дыхание, потому что никакая ткань и платки не спасали от жуткой вони множества разлагающихся человеческих тел. Камень так не воняет, но в самих камнях сохраняется и какие-то человеческие ткани. Камень после ликвидации разлагается долго и только при последней стадии разложения пахнет мертвечиной и то далеко не так сильно, как человеческие останки. Это еще на Уч тв говорили. Это ж сколько там должно быть камней, чтоб вот такое амбрэ?! Глаза слезятся, режет. Размазывая слезы и сопли, еле дыша, Гофман махнул своим людям и сдавленно приказал: – Оставайтесь на месте. Продолжайте снимать, – и подавив рвотные позывы пошел за суррогатами и прошел быстрым шагом поляну, задыхаясь и боясь вдохнуть и вырубиться.

На краю каменной поляны, за низкими деревцами с умирающими, почерневшими листьями в широкой ложбине виднелось месиво из каменных остатков. Над этим месивом не летали мухи, не трудились черви и падальщики, оно и вправо и влево и далеко вперед покрыто консервирующей привычный биологический ритм паутиной купирой, сжигающей на низких деревцах листья, а на травах цветы.

Камни приходили и приходят сюда умирать. В ложбине, в мутно-зеленой жиже кишков, слизи и внутренностей видны их конечности и разлагающиеся головы. Бывшие на них лохмотья потасканной, разодранной одежды пропитались всем этим смрадом и сливались в единый ритм разложения. Глаза у всех белесые, раскрытые, а то гниющие и вытекшие из орбит, лишенные мысли и души вызывают страх и отвращение.

Виталя еле дышал, долго он здесь не простоит и сам снять не сможет. Он достал из кармана поднятый айфон Менделя и протянул владельцу. Тот быстро понял и заснял ложбину.

– Возвращайтесь, товарищ лейтенант, – с сочувствием сказал Ван Гог, – вы долго здесь не сможете.

Виталя отрицательно качнул головой, отодвинул от лица платок, прохрипел «фото тоже сделай», а дальше его накрыла тьма. На лету его поймал Ван Гог, загрузил себе на спину и быстрым шагом понес прочь, к людям.

Очнулся Виталя в машине. Над ним склонились Юдин и Сабуров. В руках у них аптечка и пахнет, наконец-то привычным нашатырем.

– Как вы?, – спросил Костик, – мы все засняли, правда до Суровина так и не смогли дозвониться, только до дежурных.

– Мы едем?, – спросил Виталя и потер глаза.

– Никак нет, – отчитался Сабуров, взглянув перед этим в окно, – мы недолго оставались возле ложбины.

– А должны уже ехать отсюда и побыстрей. Заводи! В «Расу», – сказал он и съежился, его трясло от внутреннего холода и тремора, который бывает при первых признаках гриппа, ломило кости и башка растрескивалась, и в ушах трещало и трещало, будто они все идут по заросшей паутиной лесу. Мотор завелся, машина тронулась с места и ехали они молча, только Юдин с Горловым на заднем сидении обменивались мыслями по поводу увиденного.

– Медведь где-то ходит, – тихо сказал Димон.

– А может он тоже в ложбине, – полушепотом ответил Юдин.

– Может.

– Думаешь, нас отправят добивать? И Буран молчит. Помнишь, какой он там был?

– Дееелаааа. Что-то будет, – протянул Горлов, – ты Большова видел? Он недавно в Градоуральск приезжал.

– Да, – отозвался Костя, – хереет человек. Сколько времени прошло, а все из-за брата.

– Почему Суровин его в «Расу» не возьмет?

– Сурриков пугать?, – скромно улыбнулся Костик, машину тряхнуло и он добавил, – ты извини, если что.

Горлов понимающе кивнул: – Проехали.

Проехали то проехали, но что теперь делать с Сабуровым? Вопрос не раскрыт. Если раскручивать эту тему, то надо думать и принимать кучу не ясных решений и проделывать такую же кучу неясных движений. Говорить, делиться своими сомнениями и это, несмотря на то, что он сказал мол нет, всё не так, хотя выглядело это неубедительно. Выходила какая-то странная возня, за которую карточек не подкинут, еще и народ, особенно жалостливые женщины могут накидать недовольства. У Костика может и есть раздражение против инока сношающихся, а ненависти нет. Не хватит у него зла бить человека по лицу, или там ломать кости, который ничего плохого никому не сделал. Поэтому взвесив все варианты он быстро выбрал отстраненность и хватит с него. Так или иначе офицеры заметят, и, если найдут что странное, от греха подальше отправят его на завод, красными труселями щеголять или куда-нибудь еще, чтобы не подрывать воинский дух в «Расе».

Машину качнуло на большой кочке, потом проехали по «ребрам», раздался неприятный звук проблем, он был невнятен и за шумом мотора и накрапывающего дождя сходу и не выберешь схожий вариант из библиотеки опыта. Машина резко остановилась.

– Твою же мать!, – с горьким разочарованием от невзгод причинно-следственного мира возмутился водитель, – ё-моё! Колесо походу лопнуло. Да что ты будешь, сука делать…., – отправлял он богам свои недовольства, вышел на улицу и уже там продолжал выпускать пар.

– Как стемнело, – очнувшись от собственных мыслей подумал Виталя. Так всегда бывает, когда задумаешься: только отвернулся, уже стемнело. И дождик накапывает. Тучи затянули небо плотным, черным, клубящимся покрывалом и скоро всё это разразится дождем. Ветер раскачивал деревья, обещая усилиться и умножиться. Последние бело-серые лучи осветили оставшееся далеко позади Чертово городище, превратившееся из туристической достопримечательности в реально опасное место. Виталя повертел телефон и убрал в карман: такие новости надо сообщать начальству лично. Единственный союзник Уральской республики в этой страшной войне – суррогаты, оказались не так надежды, как хотелось бы. Прикроют ли «Расу» сразу, объявив кодовое «судный день», или будут присматриваться зависит от ген штаба и Серова. Но Витале все равно стало грустно и печально.

Он вышел со всеми из машины. Из-за туч стемнело быстрее, чем они выбрались на трассу и это очень плохо.

– Занять круговую оборону. Рядовой Криницын, запасное колесо в порядке?

– Никак нет. Нет же на складе колес. Слатали, как смогли. Должно проехать, но может и не проехать, – шмыгнул носом водитель.

– Начинайте и собранней: мы всё еще в лесу!

За те полчаса, что ушли на замену колеса разразился сильный дождь со сверкающими и громыхающими молниями. Стоя вокруг машины все промокли до трусов, разве что в жаркое лето это не опасное мероприятие, скорее закаляющее. Водителя, Горлова и колесо прикрыли брезентом и подсвечивали фонариками. Чисто – ни один камень не вышел на этот свет и дальше до трассы им попались два купировских кокона-цветка на обочине, а камни нет. Купировские цветы внесли на карту и передали данные дежурным. На их удаление сформированы несколько бригад, и работа у них всегда есть.

Еще через час с лишком машина подъехала к воротам «Расы». Виталя сдал свой путевой лист дежурному, забрал у всех, кто вел запись в лесу, телефоны и отправил людей переодеться и подкрепиться и вместе с суррогатами обогнул главное здание. Интуиция его не подвела: днем пришел запрос и сегодня, сейчас, несмотря на дождь Суровин, как полагается при общем сборе и напутствии выдаст суррогатам назначении и завтра их снова нужно доставить на новое место службы.

Под светом фонарей блестел асфальт, дождь барабанил по крышам, отбивая свой древний ритм падающей воды. Двести восемьдесят семь суррогатов в зеленых плащах замерли по приказу смирно в десять рядов. У них у всех похожий мудрый, глубокий взгляд, словно со всей планеты собрали нашедших дзен мудрецов и нацепили им на пояс дубинки и кастеты. Только не спрашивайте зачем нацепили. Во главе собственной, маленькой и такой удивительной армии с внушающими страх возможностями на деревянном помосте стоял Суровин, он возвышался буквально на голову над суррогатами и под светом мелькающих прожекторов хорошо виден с того места, где стоял Виталя. И Виталя хорошо его знал, но сейчас не узнал, потому что Суровин стал не похож сам на себя. Все они за прошедший год изменились, и он подумал, что что жизнь такая штука, что невозможно жить ее и оставаться прежним. Невозможно всегда оставаться хорошим, ни всегда оставаться плохим, только серым никаким можно оставаться бесконечно долго.

– Он рад быть здесь, – с удивлением обнаружил для себя Виталя, – рад возвышаться и дышать этой властью. Нет, нет, им всем хорошо работать в сложившемся коллективе, но вот этот блестящий взгляд – это не про сложившийся коллектив. В дружеской беседе Суровин говорил, что суррогаты – это ошибка, что мы не можем доверять им, что он хотел бы вовсе прикрыть «Расу». Борьба с собой окончилась поражением: можно сопротивляться власти, невозможно любви, безграничной преданности и верности, с которой смотрят на него его каменные подданные. Ошибался старик – в основе человеческих стремлений первое место добыть любви, не той, что между мужчиной и женщиной, той, что абсолютна, безгранична и принимает тебя, каким ты есть. Как намек на забытого Бога. Вот она все подарит от безопасности до власти и главное смысл жизни отпадает, как отработанный вопрос. Из всех наркотиков, любовь – самый желанный и безопасный для человеческого тела, с какой-то дури выбравшего стареть. Нет бы ему вечно быть молодым. Это ж лучше.

– Мои мысли путаются. О чем я думаю? И зачем я об этом думаю, – вздохнул Виталя.

Суровин торжественно вручил направление в запечатанном маленьком конверте двум суррогатам. Он благодарил за службу и за их выбор отдать жизнь защите Родины без остатка, под такт замолкающего дождя заиграла музыка и суррогатам дали «вольно». Суровин с Боровым и Щукиным еще какое-то время напутствовали уходящих суррогатов, которых завтра по утру Саня повезет на новое место службы. И не надо им ни жену брать, ни детей напоследок повидать, ни вещмешок собрать. Даже бриться не надо.

Сзади зашептались суррогаты. Мендель подошел к ящику с песком, достал оттуда что-то небольшое и из ткани, весело подмигнул Ван Гогу и юркнул через ряды других суррогатов к людям. Из-за музыки Виталя не слышал слов, только видел. А он все подмечает. Бракованный Ван Гог пользуется мимикой, цыкнул, покачал головой, потер лоб. Разве приличные суррогаты так поступают? Конечно же нет! Приличные суррогаты созерцают вселенную через пыль и раскрытое окно. Приличные суррогаты не дарят подарков! Мендель преподнёс Суровину красный, длинный плащ, с застежкой на левом плече. Начальник охраны «Расы» удивился, но подарок благосклонно принял и позволил на себя его накинуть к всеобщему удовольствию и теперь сильно смахивал на какого-нибудь Понтия Пилата. Подарок стал заключительным аккордом к церемонии вручения распределений.

Скоро в бодром расположении духа, на ходу потрогав пряжку от плаща, размышляя снять ли сейчас или позже, Иван поравнялся с Гофманом и сразу понял, что произошло нечто внештатное. Его офицер с побитым взглядом выглядел потрепанно и в руках крепко сжимал четыре телефона.

Иван прищурился и с улыбкой в голосе сказал: – Саня, что-то потух наш немец.

– Чайку? Что случилось-то? Докладывай, – стараясь поддержать друга, подсказал Щукин.

/вздох, немое покачивание головы/

– Щукин, Боров со мной. Остальные свободны, пошли, – сухо приказал Суровин. В кабинете Виталю отпоили чаем и пытались вызвать врача, на что он, ожив, отказался и энергично мотал головой. Эта энергичность успокоила присутствующих и после они молча слушали. Доложил подробно, со всеми деталями: и как Буран отказался идти и как по двум бракованным шли волны, и про вонь и гниющих камней и про белесые глаза, плавающие в ложбине. Суровин не стал звонить Жоре Яровому, а раньше бы первым делом набрал на мобильном номер полковника и подбросил бы в этот огонь побольше дров, а теперь не стал: слушал и все больше мрачнел. Настал момент, когда повисла неудобная пауза. Суровин, задумавшись пристально задержался взглядом на двери, потом будто одернул себя, постучал карандашом по столу, вернул его в стакан и, наконец, выдал короткий план действий:

– Случай у городища засекретить. Боров, сейчас вызываешь всех из сегодняшней группы и проводишь беседу на тему государственной тайны. С каждым по отдельности. Пусть дополнительно подпишутся. Саня, проводишь Гофмана к Савве. Скажи я приказал взять образцы с его формы, кожи. Пусть умники поколдуют: что там было в составе, форму сдать, душ с дезинфекцией для всех, потом в пристрое для всей группы два дня карантина. На развоз я Беликова поставлю. За дело.

– Иван, – с безнадежной надеждой прохрипел Гофман.

– Не надо мне таких взглядов. Ситуация изменилась. Тебе нужно отдохнуть и молчать, – твердо закончил полковник.

– Все возвращается на круги своя, опять мы одни против…, – не успел закончить Виталя. Щукин грубовато подхватил его за подмышки, надел на плечи плащ и коротко сказал:

– Будет исполнено, – а потом вытолкал в коридор. Само собой бережно, придерживая и убедившись, что тот уверенно стоит на ногах. В коридоре Виталя оказал сопротивление ненужной помощи, нервно выпалил: – Сам!, – оттолкнул Щукина, поправил форму, а потом крикнул, чтобы его услышали: – Это ошибка! Они нас перебьют! Останови эксперимент!, – и резко затих от того, что Саня взял его за шкирку, тряс и призывал успокоиться, потому что тот не в себе. Под лестницей караульные открыли двери и двое друзей направились в санчасть. На улице Виталя еще раз крикнул «О людях подумай!» и больше ничего не кричал и только с осуждением поглядывал на Щукина.

А в голове Суровина бегали-бегали нейроны, устанавливались связи. Денис Боров вышел в коридор и быстро и четко отдал приказы своим подчиненным, ждущим его возле входа, ведущего в коридор «умников» и также быстро и четко вернулся в закуток Суровина, всем своим нутром чувствуя, что заварушка только началась. Денис Боров полностью оправдывает свое имя, он словно родился для этого имени или его родители, взяв лысого, сморщенного, орущего младенца на руки посмотрели на него и сказали: – О, нет. Этот ребенок не может быть Жуковым или Михаилом Романовым. Это ж Денис Боров, – и сменили фамилию.

С момента появления на свет Денис вырос, дорос до тридцати двух лет, так и остался лысым, сморщенным, как шарпей в старости и орет теперь только разве что во сне. В целом он приятный человек из разряда молчунов, которые сами себе на уме.

– Еще будут приказы, – вернулся он в кабинет, словно его позвали. Висящий на стене шкафчик открыт, пломба сорвана.

– Добавим кипяточку. Закрываем «Расу» на двое суток. Всем подразделениям с суррогатами вышли предупреждение: синий код, очерти Чертово Городище на триста метров на карте – к этой зоне суррогатам нельзя приближаться, – сказал Суровин и опустил рубильник. В здании, снаружи, по всему периметру «Расы» завыли сирены, замигали синие огни. Расовцы подскакивали от полусонной летней дремы и размеренной службы, пулеметчики на вышках бросились к оружию и уставились в темноту, шаря рукой в поисках приборов ночного видения и натягивая капюшон от дождя. В лаборатории «умников» вырубилось электричество и пока не сработал запасной генератор, они «наслаждались» синей цветомузыкой. Все суррогаты стекались в общежитие, у них есть десять минут, чтобы добраться до единственного оставшегося для них безопасного места. Все, кто останутся снаружи после этого времени без сопровождения людей рискуют получить всякого рода неприятности, вроде вентиляции в черепе. И, конечно, же им хотелось избежать такого развития событий: размеренным шагом суррогаты возвращались в свой ночлег и прибежище.

Суровин достал запасное удостоверение – металлическую карточку, на которой выбит венок из дубовых листьев и русская буква «Р» – знак временного заместителя начальника охраны и передал его Борову.

– Первым делом – техническое обеспечение, проверь готовность, – сказал Суровин и пошел в сторону двери.

– А полковник Яровой?, – спросил Денис и опустил взгляд в пол, как будто сказал что-то не то.

– Я помню, делай свою работу, – сухо напомнил кто здесь главный Суровин и вышел в коридор, где возле синей, солидной двери, ведущей на территорию «умников» его ждали Ван Гог с решительно-спокойным взглядом и взъерошенный, как воробей, Мендель, с ходу заявивший:

– Это опасно только возле городища! Клянусь! Мы в норме. Не убивайте нас, а, – и пронзительно посмотрел на Суровина.

– Вы что здесь делаете? К себе, быстро! Иванов! Сопроводи их!

– Он прав. Место странное, но мы в порядке, – подтвердил Ван Гог.

– Разберемся, – смягчился Иван и похлопал Менделя по плечу, – давайте, к себе. И особенно ты, – указал он на Мендель, – задницу на два дня прижми. Мы во всем разберемся, – напоследок подтвердил он и открыл дверь в мир науки и порядка. И аккуратно закрыл за собой. В темноте мигала сирена, в лаборатории на первом этаже в первом кабинете сидела испуганная лаборантка.

– Вы же человек?, – спросила она, не разглядев Суровина или так испугавшись.

– Все в порядке, Зоя. Сейчас дадут свет, – на ходу ответил он и когда поднимался по лестнице сигнализация вырубилась и заработал аварийный генератор. Лампочки моргнули и успокоились, паники на этаже у умников не наблюдалось, но она подразумевалась. Она где-то должна застрять в их головах и мыслях, потому что эти умные люди прекрасно осознают, что проводят опыты над людьми и так или иначе когда-то это должно было вылезли каким-то неприятным образом. Сейчас, поднимаясь наверх Суровин подумал, как быстро и легко все они смирились с бесчеловечностью того, что здесь происходит, покрыв эту карту необходимостью и даже сейчас он не чувствует угрызения совести. Совсем не чувствует, и как-то даже потормошил совесть, но она не отозвалась. В главной «ванне» он наткнулся на молчаливые взгляды Львовского и его помощников. Они облегчённо выдохнули и проглотили свой ком в горле, до этого приняв шаги Суровина за шаги взбунтовавшегося суррогата.

Иван вежливо кивнул на дверь, намекая, чтобы все, кроме Львовского в синем халате с накрахмаленным воротничком и аккуратной седой бородкой освободили помещение. Львовский согласно кивнул и скоро его научные собратья расползлись по своим лабораториям, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– Вы боитесь? Не надо: «Раса» хорошо охраняется и готова к внештатным ситуациям.

– Но что-то ведь случилось, – нервно выпалил Львовский, достал из кармана белый платок с вышивкой и вытер лоб. Потом налил себе воды в граненый стакан, сделал несколько глотков, выдохнул и посмотрел в угол, несколько затянувшимся взглядом, точь-в-точь таким же глубоким, какой скоро будет у плавающих в прозрачных ваннах заготовках под суррогаты. Из семи ванн заполнены три. Второй день протокола, их вчера вместе запустили с разницей в полчаса. Двое точно смертники – с охоты наши притащили, поляки с прекрасным знанием английского языка. Суровин с удовольствием попрактиковался. С тех пор, как на Урале появился генерал Лоутон, знание языка напрашивается. Он достал материалы и активно прокачивает навык, а тут носители и без русского акцента.

Генерал Лоутон проявляет большую заинтересованность в суррогатах. Сначала на показательной выступлении, потом на встрече у озера через своих людей он передал ему записку, что примечательно на прекрасном русском языке с предложением о сотрудничестве. Лоутон обеспечивает Суровину и его семье перелет до штатов, там – хороший дом на берегу Атлантического океана, пять миллионов долларов и работу с суррогатами. Само собой, Суровин должен прихватить с собой десяток суррогатов и методику их получения, и все это сдать и тогда ему позволят с ними работать под наблюдением пентагона.

Будем откровенны – предложение заманчивое, и если бы это был бы, допустим, не Атлантический океан с его ненавистной жарой и не пентагон, питавший опыты Паблутти, а допустим любимый Питер и какое-нибудь русское подполье, то удержаться было бы сложновато. Все послания Суровин переслал с рапортом Серову. И те три, что притащил бесцельно шатающийся по Градоуральску и все больше похожий на бомжа Робин, тоже. Зачем Серов терпит это, Суровину сказать сложно. То есть он догадывается, что особого выбора у генерала то и нет: хочешь выслушивать американские обещания, придется смириться с самими американцами. И Горбовского он тоже Серову сдал: так мол итак, столь опасная ситуация с секретным объектом сложилась из-за действия полковника Горбовского, неосмотрительно представившего его генералу Лоутону и его людям, нарушив пункт такой инструкции такой. После этих донесений и Лоутон, и Горбовский остались на своих местах. Хорошо хоть сам Суровин тоже остался при своей должности, а то всякое могло быть.

– Настанет такой день, мы объявим «Судный день», ответим за всё, что сотворили, – трагическим голосом сказал Львовский, – но я не боюсь встречи с Богом, он всё вд\идел и всё поймет.

Суровин подошел к его столу и положил планшет, куда перекинул записи с телефонов. Выждал паузу, внимательно посмотрел в глаза Львовскому, чтобы удостовериться, что тот прям сейчас, так не вовремя и неудобно не свихнулся от своих мыслей, а это вообще любимое занятие человека разумного свихнуться от собственных мыслей, убедился, что можно разговаривать и включил запись. Львовский посмотрел, потом пересмотрел, останавливал на особо заинтересовавших его моментах, ожидаемо протянул знакомое:

– Нда…

– Суррогаты говорят, что само место на них влияет.

– Думаю, да. Надо провести опыты, испытаем поблизости от Чертова городища суррогатов.

– Я жду! Вы создатель суррогатов. И?! Вы должны знать больше, предвидеть такие ситуации! Знать, что конкретно так на них повлияло, – навис над Львовским Суровин.

– Не надо давления: это лишнее. Я – ученый и полностью предан нашей стране, к тому же уже не молод для таких инсинуаций, – мягко и уверенно заявил профессор профессорским тоном, с которым не поспоришь.

– От нашей страны осталась маленькая республика благодаря стараниям другого ученого.

– Вы меня сравниваете с Паблутти? Иван, – выдохнул Львовский, – а ведь мне казалось, что между нами установился прочный мир ради плодотворной работы на благо нашей Родины, в каком бы состоянии она сейчас не находилась.

– Видите ли, профессор, я уверен, вы мне что-то недоговариваете. А я хочу знать всё! Всё!, – снабдив свою речь суровым, тяжелым взглядом протянул начальник охраны.

– Если уж на то пошло, то у меня сложилось такое же мнение: вы слишком уверены в себе, полковник. Даже не так – уверены в своих действиях. Как будто знаете, что мы сможем обезвредить купир. Ваши действия, поступки, слова говорят именно об этом. Я не могу от вас требовать искренности, но знайте, если у вас в рукаве есть козыри – самое время их достать. Не для блага Родины, нет. При всей моей любви к России: ради людей. Я кое-что расскажу вам, чего не говорил раньше никому. Только писал: где-то в пыльных, забытых архивах Серова можно найти, но вы проницательный человек и быть может сможете понять и объяснить хотя бы для себя. Думаю, настало время вам узнать о Сергее Сергеевиче Рудове– заведующем кафедрой биологии и биотехнологии Екатеринбургского медицинского университета.

Львовский встал и повел Суровина в дальний угол лаборатории, где как в углу в ванной проходил протокол третий суррогат, который по всем подсчетам должен выжить и пополнить ряды каменной армии.

Суровина ночью разбуди, расскажет о каждом суррогате. Личные данные по последнему: «Белов Арсений Викторович, двадцать два года, не женат, детей нет, сирота. Сварщик на трубопрокатном, попытка суицида, на предложение о сотрудничестве дал согласие. Диагноз: биполярное расстройство. Новый позывной – Беляк». Биполярка и шизофрения – желанные диагнозы для протокола. Несчастные люди находят желанный внутренний покой при умственной сохранности, отличные показатели службы.

Новое имя они дали вместе со Львовским. Пусть и звучит так, словно у обоих закончилась фантазия – бывшему Белову подходит. В ванне с суррогатом забулькали пузыри и на датчике задрыгались цифры. Львовский остановился возле электронной панели: подправил подачу жидкости и ускорил откачку. Суровин ждал молча, чтобы не сбивать профессора с намерения что-то рассказать о Рудове.

– Род деятельности накладывает отпечаток на внешний вид человека. Мыслительные паттерны отражаются на лице, походке, состоянии здоровья в целом, – начал Львовский, глянул на Суровина и добавил, – рыбак рыбака видит издалека, что означает люди, интересующиеся одним делом, хорошо понимают друг друга, – пояснил профессор в своей излюбленной манере мягко, интеллектом поставить вояк на место. При общении с ним профессор избегает научных терминов и оборотов и вставляет их редко и с удовольствием наблюдает за растерянностью собеседника. Мендель говорит, что разум стремится к росту. Вот такая манера помогает профессору оставить себе ощущение значимости.

– Рудов был своим «рыбаком», – сказал Львовский, доставая из шкафа прозрачный ящик. Ящик защелкивается на замочки без ключа, то есть материалы в свободном доступе. Первым делом профессор протянул ему фотографию. Профессиональное фото, поставлен свет, камера. На синем фоне фотоателье заснят мужчина лет сорока в темно-сером пиджаке, вес в норме, аккуратная, еще не успевшая посидеть бородка, спокойный, умный взгляд с едва уловимыми нотками чудачества и контролируемого безумия, с намеком на гениальность. Так это фото «прочитал» Суровин, понимая, что речь пойдет о незаурядной личности. Но если б это было фото хорошего, увлеченного делом юриста, то Суровин бы тоже не удивился.

Мы познакомились десятого октября тридцать пятого года и проработали вместе всего десять дней. Одному из безнадежных больных с крайней степенью онкологии по костям Рудов предложил экспериментальное лечение, он залил в его кости разработанный им состав. Довольно простой, вы все равно не поймете. Главное было соблюсти условия протокола. В случае успеха состав выталкивал метастазы, а иммунная система добивала оторвавшиеся клетки, далее организм очищался через выделительную систему. Много рисков, но при такой стадии терять уже нечего. Первый человек погиб через два месяца после протокола, лечение не сработало должным образом. Рудов внес изменения и двадцать четвертого сентября, – Львовский сделал многозначительную паузу. Купир пришел в Питер двадцать третьего сентября, двадцать четвертого ночью он был уже на Урале. Есть большая вероятность того, что двадцать четвертого сентября второй доброволец Рудова уже был заражен купиром, – начался протокол. Через три дня, выживший очнулся уже в совсем другом мире. Закаченная в него жидкость окаменела. Так был создан первый суррогат, как побочный результат инновационной процедуры. Это удивительно, – сказал Львовский и посмотрел в глаза Суровину, словно пытаясь донести оттенки смысла, – это ненаучно. Нет …почти испытаний, нет дебатов вокруг этого лечения. Они взялись из неоткуда. Тогда я был …сами понимаете, после эвакуации и потери связи с двумя сыновьями, я был подавлен и сразу не отметил эти странности.

Рудов умер через десять дней – в ночь на двадцать первое октября. Остался на ночь в лаборатории, утром его тело обнаружил лаборант. Я присутствовал при вскрытии тела, ассистировал патологоанатому. Разложение тела соответствовало трем неделям смерти. Есть вероятность, что влажность и работа с химическими реагентами послужила катализатором разложения, но не настолько же. Нет. Мы не смогли установить точную причину смерти, по отчету создается странная картина: как будто все его органы в раз отказали и быстро сгнили.

– Это антинаучно, – наконец-то Суровину представился случай сказать эту фразу профессору, отчего тот завелся.

– Нет! Это – факт! К тому же по данным, полученным в лаборатории и дополнительно подтвержденным: он не был заражен купиром, не был привит, не имел антител к вирусу, которые есть у всех переживших эпидемию. Он должен был трансформироваться в камень, и, по сути, целый месяц после начала эпидемии оставался единственный известным и подтвержденным случаем не носительства купира, когда весь мир уже так или иначе был инфицирован. Уникальность можно списать на неисследованность. Это только начало вопросов по профессору Рудову. Мне передали его дело, все его бумаги, среди прочих нашелся его личный дневник. Он тяжело пережил неудачу с первым пациентом и потом, вот, – Львовский открыл дневник в синей, кожаной обложке, – восемнадцатого сентября тридцать пятого года он написал, что подправленный состав жидкости увидел во сне. Он ему приснился. Когда человек увлечен каким-то вопросом, сознание может подкинуть ответ и таким образом. Это не уникальный случай. Нет. А вот всё вместе, череда единичных обстоятельств – это уже странно. Кроме того, среди его вещей я нашел метеорит. По анализу он состоит из оливина и ортопироксена, и помечен как Челябинский метеорит, упавший в две тысячи тринадцатом году вблизи Челябинска. Рудов сделал из него…, – выдержал паузу Львовский и достал из верхнего шкафа металлический ящик, в котором что-то громко бренчало, – шарики.

Внутри ящика действительно лежали маленькие шарики, диаметром один сантиметр. Много, коробка забита до середины.

– Еще больше таких хранится на складе. Спектрометр РВ показывает наличие в них биологической активности, но какой на сегодняшний день установить не удалось. К тому времени, когда я получил результаты шарики уже хранились в лаборатории больше полугода, поэтому я не ввел карантин. Про шарики в дневнике, – Львовский снова открыл дневник и пролистал до нужно страницы, – только зарисовки. Какая-то горная местность.

– Йеллоустону, – ясно узнал Суровин, – это – Йеллоустон. Точно, как на фото от Ярового.

– Вы узнали это место, – считал Львовский с удивленного таким совпадением начальника охраны.

– Я всё изымаю, – задумчиво сказал Суровин и забрал дневник, – а Рудов не говорил или может писал про Душу мира?

– Нет. Может, потому что не мог такое сказать вслух, как и вы, полковник, – сказал догадливый профессор, мягко улыбнулся и плавно подтолкнул Ивану бренчащую коробку с шариками.

– У вас имеются собственные догадки по совокупности фактов?, – спросил Суровин, представив, что ему придется в одиночку ломать голову над сновидениями Рудова и его же поделками из метеорита.

– Стечение обстоятельств: Рудов прожил очень ценный последний месяц жизни, хотя должен был погибнуть и это дало методику по суррогатам, потом приносит результат дело всей его жизни и тоже идет не совсем от него, а через сон. Отброшу ненадолго научное познание и побуду просто слабым человеком на голубой шарике в бесконечной вселенной. Я бы сказал, что Рудову помогли. Через него нам пришло своевременное знание. Шарики стоит опробовать во всех экспериментах, где они могут иметь влияние даже теоретически. Это всё, что я могу сказать и, конечно, с утра хотел бы лично посетить Чертового городище в составе исследовательской экспедиции.

– Двое суток никто из «Расы» не выйдет, потом я решу, – очертил перспективы Суровин, взял коробку с тяжелыми вещами Рудова, остальное почтенно нес Львовский. Всё это добро они оставили в «мужской берлоге» – подвале, потом с Щукиным забрали из подвального закуточка, в который можно попасть только снаружи, остальные шарики из метеорита и Суровин пока отпустил Львовского. Его не покидала мысль, что можно было еще немного надавить на профессора и, глядишь, из него повалится еще какая-нибудь интересная информация, потому что по сути вопроса об изменении поведения суррогатов, Львовский ничего не сказал. Выдал ему байки про Рудова и ничего не сказал. Никто не спорит: байки интересные, но если Серов объявит «Судный день» – эти байки станут бессмысленными. Будет взорвано общежитие с суррогатами, уцелевших ликвидируют при попытке дойти до ограждения. Перед уходом Львовский вспомнил про Ван Гога и сказал:

– Недавно он выдвинул любопытную догадку. Сказал, что суррогаты находятся вне действия нашей постоянно разрастающейся вселенной. Они перестают принимать сигнал, якобы, конечно. Поэтому и ведут себя и во многом чувствуют себя, как высшие животные этого мира – в равновесии. Купир в их телах выполнил роль блокатора, и теперь они находятся под влиянием более гармоничной, исчезнувшей вселенной купира. Ему бы фантастику писать, ей-Богу.

– Американцы что-то такое говорили, но это всё только теории, а мне нужны ответы: как, почему, насколько опасно влияние купира на суррогатов в Чертовом городище. Насколько оно может усилиться? И почему камням достаточно сдохнуть в обнимку и мы без армии? Вы прекрасно знаете сколько наших гомункул в «полях». Собирайте своих «головастиков», устраивайте мозговые штурмы. Мне нужны ответы и скоро будут нужны Серову, иначе «Судный день» и в лучшем случае пойдете в поликлинику анализы собирать. Планшет с видео на вашем столе.

Львовский благородно кивнул и зашагал по лестнице: они с лейтенантом Щукиным остались одни в подвале, снаружи тишина. Боров шуршит бумажками, собирает подписи и тихим, монотонным, как работающий агрегат голосом, напоминает о государственной тайне, хотя понятно, что шило в мешке не утаить. «Раса» быстро наполнится слухами и догадками, половина, из которых будет правдой из-за близости к источнику. По метеосводке дождь зарядил на всю ночь. Уличные фонари и прожекторы щупают стены и окна в поисках любого несанкционированного движения. Патроны заряжены, предохранители спущены. В раскрытых окна общежитиях, куда хлещет дождь, видны застывшие, как манекены человеческие силуэты. Саня взял шарик, подкинул его и заметил очевидное: – Тяжелый, – потом взглядом скользнул по висящему на стене телефону и добавил, – сегодня день. Давай я сам позвоню, по твоему приказу.

Суровин отрицательно качнул головой, поправил форму, как будто от этого что-то зависело и медленно идя к нему улыбнулся и сказал: – Ван Гог говорит, что самая большая загадка жизни – это сон. Сон никак не вяжется с теорией эволюции, и, если ответить на вопрос зачем нужен сон, по цепочке найдутся и другие ответы. Никто не знает про сон.

– Никто, – подтвердил Саня и, опираясь на опыт, добавил, – прилетит, будет орать. Пойду баню затоплю и его Венеру разбужу.

– Как Виталя?

– Проспится, будет огурчиком.

Иван набрал номер, выслушал три гудка. Сонный голос полковника Ярового ответил: – Что опять, блять, в этом гребаном мире случилось?

– Синий код, я запечатал «Расу», – ответил Суровин.

– Основание, – поднялся с дивана Яровой в своем доме и поискал глазами включатель, потянулся к нему, не удержался и грохнулся на колени, обматерил про себя все включатели, нашел его и включил-таки свет.

– Возле Чертова городища один из суррогатов отказался исполнять приказ и следовать за группой, опасаясь попасть под влияние купира. Там же найдено захоронение камней. Еще у двух суррогатов были отмечены странные физические проявления. Есть основания полагать, что камни под действием купира приходили умирать в эту зону.

– Как слоны что ли?

– Вероятно. Полковник, у меня просьба – не докладывайте в штаб до завтрашнего вечера. Ситуация взята под контроль.

– …(после паузы, когда было слышно, как Жора включил воду и брякнул ремень на штанах) Суровин, ты ебнулся что ли, не пойму. Ты о чем просишь? Ты хоть понимаешь, мать твою, что ты говоришь?! Буду через полчаса, – и повесил трубку, потом достал из холодильника банку с огурцами и выжрал из нее весь рассол.

– Блядство такое. Когда уж можно сдохнуть, уже и бабы не радуют и работа эта сволочная, сил моих нет. И никто меня не пожалеет, никто! Ооооо!, – вскрикнул он, увидев в темном коридоре жену, – еще и ты постарела.

– У меня хотя бы мозги не протухли. Что случилось-то?, – вроде бы не обидевшись спросила она.

– Ничего! Ничего. Иди спать, пожалуйста, я во всем разберусь. Только ничего не говори. Просто молчи, и иди спать. Алло! Да, поднимай седьмую и шестнадцатую и дуйте на хлебозавод в Градоуральске. Что блять не понятного? Ты русских язык забыл? Синий код объект семь-четыре-семь-пять и вертушку мне. Сам полечу.