Читать книгу Беглец находит свой след - Ольга Рёснес - Страница 11

Ему снится, что кто-то кричит во сне. Открыв глаза, он видит в полутьме незнакомую комнату, в которой он никогда раньше не был, но от подушки всё еще исходит едва уловимый запах духов: здесь была Мона. Он ничего о ней не знает, как и она ничего не знает о нём. И всё же они лежали тут, в этой постели, воруя друг у друга быстротечную сладость жизни, и было ли это случайностью… Может, оба они давно уже шли сюда, пробираясь, каждый своим путём, к неосознанно манящей цели. Ведь всякая случайность есть результат длительной работы души, открывающейся во сне своему ангелу. Странная, незнакомая Мона.

Никита не помнит черты её лица, цвет глаз, не помнит даже улыбки, лишь этот едва уловимый запах духов, запах незнакомой весны. И ему становится жаль унёсшихся прочь мгновений, которые никогда уже не вернуть, хотя ведь это только отчаяние, страх оказаться никому не нужным. Одиночество не там, где нет людей, но там, где нет мыслей. Ничто так суверенно не стоит в мире, как додуманная до конца мысль, с которой не разлучит даже смерть. Хотя в основном-то мысли у всех чужие, заёмные, сворованные, оттого так и скучна порой жизнь, а жить все-таки надо. Жить от одной иллюзии до другой, незаметно, как свеча, сгорая. Засыпая, Никита успевает подумать: «Завтра…»

Утром приходит управляющий, низкорослый, почти карлик, бастард лет сорока, скорее китаец, чем немец, приносит деньги.

– Десять евро в час, – безразлично сообщает он.

– Но договаривались на пятнадцать…

– Десять.

Бастард тем и хорош, что никогда не прибьётся к национал-социализму, всё ещё бурлящему в немецкой крови. С наследием другой расы, бастарду страшно становиться немцем, он не готов к непрестанной борьбе за самого себя, он способен лишь быть, но не способен стать. И это делает его бессловесным, удобным в обращении автоматом. Как раз такая Германия, затопленная расовыми комбинациями всех мыслимых видов, и была задумана победителями Гитлера, хотя проще было бы кастрировать всё немецкое поголовье. Германия без немцев, немцы без Германии. Зря что ли фюрер намекает в своём завещании, что следующая война окажется войной белой Европы со всем остальным цветным миром, и победителем в этой новой войне заранее назначена Америка. Назначена теми же, кто назначил американца Троцкого править огромной, растерзанной Россией, кто сгрёб рукой Сталина великую над Германией победу, попутно сочинив сенсационные мифы о круглосуточно дымящих крематориях и накачанных «Циклоном-Б» газовых морилках. В мир явилась, расталкивая законы арифметики и простые крестьянские соображения, новая глобальная религия Всесожжения, согласно которой горит всё, кроме денег. Ограбленные же до нитки национал-социалистические немцы тогда-то и узнали, что последнее, что они натворили, ещё будучи немцами, в пока ещё немецкой Германии, это как раз шестимиллионный завоз невинных кроликов в газовые камеры, замаскированные под душевые. Потрясающая сенсация! И поскольку не верить в эту неопровержимую, не требующую никаких доказательств истину строго запрещено, немцам остаётся лишь работать на несгорающего победителя, при этом помня, что именно работа и делает человека свободным.

– Не хочешь работать, вали отсюда, – деловито продолжает китаец, зорко высматривая среди цветочных горшков сухие листья и мышиный помёт, – будешь работать, будешь кушать. Или ты не хочешь кушать?

В другое время и в другом месте Никита охотно дал бы китайцу в морду, но тут… он молча опускает голову. Этот карлик владеет магазином, что по соседству, владеет китайским рестораном в городе, и вот-вот купит у Дирка обе теплицы. И если гулять по набережной Рейна и забрести от нечего делать в консерваторию Роберта Шумана, можно наконец понять, почему этот Шуман решил утопиться в Рейне: тут все профессора – китайцы, студенты тоже китайцы, один лишь органист пока еще считается немцем, а там кто знает…