Читать книгу Беглец находит свой след - Ольга Рёснес - Страница 4

Выйдя на привокзальную площадь, оба чувствуют разлитое в воздухе странно волнующее, пьянящее настроение, радостное ожидание чего-то особенного, и это настроение тут же передаётся им, словно они ни с того ни с сего очутились аж в самом Нью-Йорке. Куда ни глянь, везде продают кофе в бумажных стаканах, а ведь ещё пару лет назад в Киеве никому не известен был вкус этой бурды, так что сомнений быть не должно: кофе по-американски – это теперь по-киевски.

Но что же творится с людьми? Все стали вдруг похожи друг на друга, на платьях, рубашках, пиджаках, футболках – одинаковые оранжевые бантики, словно какой-то очумелый детсад разом вывалил на прогулку. А эти расслабленные, сомнамбулические улыбки… а это неуёмное желание пожать руку первому встречному… О, эта радость!.. это опьянение счастьем!

– У них тут какой-то праздник, – неуверенно произносит Никита, заглядываясь на витрины с сочными киевскими тортами, – давай-ка и мы отпразднуем.

– У них революция, – равнодушно отвечает Катя, беря кусок шоколадного торта на бумажной тарелке, – и все они уверены, что это их революция…

– А чья она по-твоему? – слизывая с тарелки остатки крема, интересуется Никита, зная, что Катя-котёнок иногда говорит умные вещи.

– Сам допрёшь, не дурак, смотри, сколько везде иномарок, народ на иномарках не ездит. Сгоняем на Крещатик?

У входа в метро несколько старух продают, у кого что осталось в погребе: солёные огурцы, капусту, натёртое чесноком сало, а сами ещё в советских, ветхих пальтишках, да и кто на них тут смотрит…

– Что тут у вас, бабоньки, творится? – на ходу интересуется Никита, попробовав щепотку квашеной капусты, – С чего это все как нажравшись?

Старухи кудахчут что-то о задержанных пенсиях, плохом отоплении, безработице взрослых детей, взлетевших ценах на гречку, и одна из них, самая бойкая, заключает:

– Вот возьмут нас в эту ихнюю Европу, тогда уж заживём… ты бы купил, сынок, огурчиков, капустки…

Дав старухе немного мелочи, Никита старается не смотреть, как она кланяется и крестится, торопливо засовывая монеты себе за пазуху. Она, может, ждала всю жизнь, что жизнь станет наконец лучше, и теперь вот дождалась.

– Жили в нужде, теперь поживут в горе, – язвительно замечает Катя, уже стоя на эскалаторе, – тогда и вспомнят, как же хорошо жили прежде, за железным советским занавесом.

– Старики любят ругать настоящее, расхваливая прошлое, – соглашается с ней Никита, – хотя не будь прошлое таким, каким оно было, не получилось бы и такого настоящего. И я подозреваю, что сегодняшний праздник – всего лишь пролог к какой-то жуткой комедии!

На Крещатике – толпы бесцельно шляющихся, с оранжевыми бантами, удостоверяющими общую решимость броситься всем стадом вниз с какого-нибудь обрыва… каким захватывающим был бы такой полёт! Но главное – флаги. Цианисто-жёлтые, ядовито плешущиеся на крепком революционном ветерке. Флаги бездумной, напористой воли, ослепшей веры, зовущей в последний, решительный бой. Те, у кого спина пошире, накидывают на себя флаг, словно попону, и даже детские коляски, и те теперь в цианисто-революционном прикиде. И словно победоносная революционная весть, толпу прорезает в ногу шагающий строй упакованных в сине-жёлтые колготки баб.

– Сроду такого не видел, – с изумлением произносит Никита, вдыхая насыщенный электричеством весенний воздух Крещатика, – они гордятся тем, что они украинцы, а раньше даже не знали об этом, вот как подмыло народ!

– Как подмыло, так и смоет, – насмешливо замечает Катя, закуривая на ходу, – всего лишь массовый психоз, клинический случай.

– Тебе-то откуда знать, котёнок?

Катя презрительно фыркает. Пусть кто угодно думает, что она всего лишь котёнок. Швырнув окурок кому-то под ноги, она тянет Никиту на боковую улицу, там, может, спокойнее, и вслед им несётся восторженные рёв: «Слава Украине!»

Возле здания консерватории бестолковая суета, студенты сбиваются в кучу и тут же снова разбегаются, и кто-то орёт им в рупор: «Струнники! Пианисты! Духовики! Народники!» Народников особенно много, у кого-то с собой бандура, громоздко висящая на плече, и самый из бандуристов народный принимается нашлёпывать унылый, безнадёжно неподъёмный мотив, и все, включая пианистов, струнников и даже дирижёров, усердно подпевают, перед этим заучив наизусть магические, сладко пьянящие слова… и как складно поют!

– Хоронят что ли кого-то, – пока ещё не уловив смысл песни, недоумённо произносит Никита, – до чего же занудно тянут!

– Дурак, это же их гимн, – находчиво поясняет Катя, – гимн этого нового государства, Юкрейн!

– Сдаётся мне, они поют по-английски… – неуверенно предполагает Никита, учивший в институте немецкий, – даже по-американски…

Несколько опоясанных широкими лентами вышиванок спешно раздают кому попало оранжевые бантики, и вот уже ведомая бандуристом толпа медленно ползёт на Крещатик.

Заметив рядом толстого пожилого дядьку, прижимающего к себе футляр с валторной, словно её собираются у него отнять, Никита кивает ему, всё-таки праздник, но тот, глядя куда-то мимо, невнятно бубнит:

– Запах крови… вы чуете? Крови будет много! Чуете?

Переглянувшись, оба разом смеются, есть же такие сумасшедшие, и Катя беспечно предлагает:

– Пойдём вместе с этими циркачами, нацепим и себе оранжевый бант!

И следом увивается тяжелый вздох валторниста: «Много, много крови…»